Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 8)
Шурка вздохнул:
— На сердце…
— Ух ты, — уважительным шепотом произнес Кустик. — Слушай… А если палец оторвать, он у тебя тоже вырастет?
— Не знаю, я не пробовал, — серьезно сказал Шурка.
— «И все засмеялись», — подвел итог Платон. И все правда засмеялись. А Женька объяснила:
— Это у нас поговорка такая. В журнале «Костер» есть раздел со всякими анекдотами, которые обязательно кончаются этими словами. Иногда совсем не смешно. Ну и вот, если кто-нибудь ляпнет глупость…
— Разве я ляпнул глупость? — обиделся Кустик.
— Я не про тебя… Кустик у нас умный, только в нем фантазии через край. Иногда бывает, что такую историю сочинит, что… фантастичнее всякой фантастики.
— А бывает, что и на краешке правды, — вставил Платон.
— Хватит вам. Пошли лучше по птичьему ряду, — насупленно сказал Кустик.
И они пошли.
Здесь стоял свист и щебет. В клетках прыгали и шуршали крыльями щеглы, канарейки и волнистые попугайчики. В громадном количестве. Кучка людей слушала, как большущий белый какаду на плече у хозяина разговаривает по-испански. Другой крупный попугай — зеленый и хохлатый — в широкой клетке кувыркался на жердочке. А в клетке по соседству — высокой и узкой — сидел, прикрыв глаза, серый орел. Облезлый, неподвижный и гордый…
— Мне птиц в клетках всегда жалко, — сказала Женька. Вроде бы всем, но Шурка понял: прежде всего ему. — Взяла бы да всех повыпускала…
— Попугаи на воле не выживут, — резонно заметил Платон.
Птичий ряд кончился. Ребята опять вышли за изгородь. Вдоль нее стояли киоски: с кормом для птиц и рыб, а заодно и для людей — с бананами, шоколадными батончиками, пивом и карамелью.
Тина сморщила нос.
— Куда смотрит санитарная инспекция! Разве можно торговать едой в таком месте!
И в самом деле, даже здесь, за границей рынка, пахло птичьим пометом, прелым сеном и всем, чем пахнет в тесном зверинце.
— Подумаешь! Сейчас экология такая, что заразы во всех местах полным-полно, — отозвался Ник. И всех, начиная с себя, пересчитал пальцем. — Шестеро. Каждому по половинке…
Он отбежал и скоро вернулся с тремя желтыми, в коричневых веснушках, бананами. Ловко разломал их пополам.
— Спасибо… — бормотнул Шурка. Неужели его считают уже своим? Или это просто так, из вежливости? Ну да, не будут же пятеро жевать, а один смотреть. Но все равно он был рад. Тем более что его половинка оказалась от того же банана, что и Женькина. Случайно, конечно…
Неподалеку врос в землю красный облезлый фургон. В тени его была самодельная скамья — доска на кирпичных столбиках. Приют для любителей пива. Сейчас тут никого не оказалось, и все шестеро устроились на пружинистой доске. Шурка не посмел сесть с Женькой и очутился между Кустиком и Тиной (с ее жарким свитером).
Покачались на доске, сжевали спелую вязкую мякоть.
— Бананы — лучший российский овощ, — назидательно сказал Ник.
— Помидоры вкуснее, — отозвался Кустик. Он отдувал от лица налетевший тополиный пух.
— Но дороже, — возразил Ник.
— Лучше бы мороженое купил, — упрекнула его Тина. — А то с бананов только пить хочется.
— Ты же простуженная! — Ник даже подскочил от возмущения.
— Ты же «кха-кха» и «кхе-кхе», — напомнил со своего края Платон.
— У меня же не ангина, а хрипы в бронхах. Мороженое на это не влияет.
Шурка прыгнул со скамьи:
— Подождите! — И помчался туда, где продавали эскимо.
На шесть порций ушли все деньги, что дала баба Дуся. «Вот тебе и картошка!» — с бесшабашностью подумал Шурка. И еще мелькнула мысль, что баба Дуся будет права, если свое обещание насчет полотенца претворит в жизнь. Ну и пусть!
— Ух ты-ы… — благодарным хором сказала вся компания, когда Шурка примчался назад.
— Ты небось разорился в дым, — смущенно заметил Платон.
— Ерунда! — Шурка всем вручил эскимо, лишь перед Тиной задержался: — Тебе правда можно? Не повредит?
— Не повредит, не повредит!
— Да сочиняет она про бронхи, — звонко подал голос Кустик. — Ей просто новыми лосинами похвастаться захотелось. А свитер натянула, чтобы получился этот… костюмный ансамбль.
— Сейчас кому-то будет ох какой ансамбль… — Тина приподнялась. — Ой… кха…
— Ты, Куст, бессовестный, — заявила Женька. — Что ты к ней пристаешь? Над тобой же не смеются, что ты в таких доспехах…
— А я виноват, что у меня аллергия на пух?! — очень болезненно среагировал Кустик.
— Дурь у тебя, а не аллергия, — заявила Тина. — Щекотки боишься, как чумы…
— А ты… Алевтина, Алевтина, разукрашена картина…
— Ох, кто-то сегодня допрыгается, — сказал в пространство Платон. — Ох, кто-то скоро заверещит: «Ай, не надо, ай, больше не буду…»
— Больше не буду! — Кустик торопливо пересел на дальний край доски.
— «И все засмеялись», — усмехнулась Женька. И все засмеялись. Кроме Платона. Он раздумчиво изрек:
— А все-таки какие же мы свиньи…
— Почему? — изумился Кустик.
— Лопаем угощение человека, у которого до сих пор даже имя не спросили…
— М!.. — Тина кокетливо приподнялась. — Правда. Но тогда мы должны сперва сами… как нас зовут…
— А я уже знаю! — обрадованно сообщил Шурка. — Только одно не понял: «Кустик» или «Костик»?
— Вообще-то это существо — Константин, — разъяснила Женька (и опять встретилась с Шуркой глазами, и он потупился). — А «Кустик» потому, что такая бестолковая растительность на голове.
— Да. И горжусь, — заявил Кустик.
— А я — Шурка… — Это у него легко получилось, без смущения. И он опять посмотрел Женьке в глаза. Она неуверенно спросила:
— Наверно, лучше «Шурик»?
— Нет! — Он дернулся, как от тока. — Это… не лучше. Это я не терплю.
Все теперь молчали неловко и удивленно. И Женька — она словно слегка отодвинулась. И спасая себя от возникшей отчужденности, Шурка признался тихо и отчаянно:
— В интернате дразнили… «Шурик-жмурик-окачурик»… Словно знали заранее…
— Что… знали? — шепнула Женька.
— Ну… что чуть-чуть не окочурюсь. Меня ведь буквально с того света вытащили. В клинике…
И не было уже отчужденности. Наоборот… И Женька тихонько спросила:
— Из-за сердца?
— Ну… да. А еще из-за травмы. Я угодил под машину. И сперва все решили, что конец…
С минуту опять молчали. С пониманием. Наконец Платон встряхнулся:
— А теперь-то как? С тобой все в порядке?