Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 33)
— Вы же… обещали…
«Ну конечно же! Только придется подождать несколько дней».
— Зачем?! — со звоном, почти со слезами крикнул Шурка. Чудилась увертка. Ловушка.
«Но поймите же, Полушкин! — в тоне Гурского появилась прежняя убедительность. — Это необходимо, чтобы избежать дисбаланса. Иначе эхо в Кристалле будет непредсказуемо… Необходима проба, а мы ведь еще даже не касались прибора».
— А сколько ждать?
«Вы ждали столько месяцев. Потерпите еще несколько суток».
— А как я узнаю, что уже пора? Будет вызов?
«Да… Или Степан предупредит. Кстати, не забудьте вернуть ему отвертку».
— Ладно… А теперь что делать? — Шурка почти успокоился. И понял, как он устал.
«Теперь? Спокойно идите домой».
— Старым путем?! — ахнул Шурка.
«Нет, нет, конечно… — Шурке почудилась усмешка. И он как бы увидел за плечом Гурского его ассистента, плешивого Кимыча. — Сейчас сообразим… Да, так! Направо от вас есть скульптура. Мальчик. Сдвиньте ее…» — И глухая тишина. Никакого энергополя, никакого эфира и пространства.
Шурка тяжело прыгнул с коня.
Друзья смотрели вопросительно. И с тревогой.
— Ну, что будем делать? — нетерпеливо сказал Ник.
— Вы разве не слышали разговор?
— Мы слышали твои слова, — слегка укорил его Платон.
— Ах да… Пошли!
Скульптура отыскалась быстро. Мальчик был не просто мальчик, а с кудлатой собачонкой. Она стояла на задних лапах, а передними упиралась в колени хозяина. Мальчик нагнулся и трепал песика по ушам.
Все разом глянули на Ника: «Ну?» И конечно, он голосом Гриши Сапожкина произнес:
— С-скажите, п-пожалуйста, вы не видели рыжего щенка с черным пятном на ухе?
И все вздохнули, потому что знали: щенка Гриша так и не нашел.
Скульптура была гипсовая, на квадратной площадке. Сдвинулась она легко. Под ней дышал сыростью узкий колодец.
Начали спускаться по скобам — было уже не привыкать. Метров через пять оказались в проходе с земляными стенами. Шли недолго. Ход привел к новому колодцу — круглому, бетонному, с прочной лесенкой.
Вверху сквозь траву просвечивало летнее ночное небо — белесое, со звездочкой…
Выбрались конечно же неподалеку от паровозика Кузи.
Постояли, потом свалились в пахучую прохладную траву. Усталость стонала в руках, в ногах. Ноющая боль снова набухала в царапинах. Но все равно было хорошо.
— Шурка… — тихо окликнул Платон.
— Что?
— Мы ведь все сделали правильно, да?
— Конечно. В точности как надо.
— Ты… теперь никуда не уедешь, не… улетишь?
— Ни за что.
— А то смотри, — подал голос Кустик. — Женька знаешь как будет реветь.
— Шурка, зря ты его избавил от щекотки, — сказал Ник.
За высокими головками иван-чая уже наливался желтый рассвет. Но в зените еще горели звезды. Глядя на них, Шурка спросил:
— А тот мальчик… Оська… Он писал потом письма?
— Писал, — отозвался Платон. — Два письма. Да много ли от них толку… Пошли ко мне на сеновал. Надо хоть немного поспать. А потом уж отчистимся от ржавчины…
— Утром покажется, что все было сном, — грустновато сообщил Ник. — Надо было хотя бы по винтику взять на память.
— Наверно, это нельзя, — опасливо возразил Кустик. — Или можно?
— Не знаю… — Шурке вдруг отчаянно захотелось спать.
6. Алый вуалехвост
Разбудила их Вера Викентьевна.
— Молодые люди! Уж полдень близится… Хотите чаю с бутербродами?
Они хотели. Но поднялись с кряхтеньем. Ломило суставы. Ссадины у всех, кроме Шурки, продолжали ныть.
Умылись на дворе у крана. Потом долго отчищали от пыли и ржавчины свои анголки. Кустик горестно рассматривал поблекший, лишенный рыб и осьминогов костюм.
Но когда Кустик вышел на яркое солнце, бледные следы на трикотаже вдруг набухли красками. И прежние картинки проступили, как на моментальном снимке, вынутом из аппарата «Полароид».
— Ура! — Кустик неумело прошелся по траве колесом. И этим очень насмешил Веру Викентьевну.
Выпили чай и сжевали бутерброды прямо на ступенях. И Шурка сказал, что побежит домой.
— Баб-Дуся навесила на меня сегодня всякое трудовое воспитание.
— Но после воспитания-то придешь? — ревниво спросил Кустик.
— Еще бы!
И Шурка убежал, счастливый. Кажется, никто и не помнил, что у него вместо сердца рыбка.
Он сходил на рынок за капустой, помог бабе Дусе выбить половики. Потом свалился на диван. Утомленный и беззаботный.
— Опять ты, нечистая сила, валяешься грязнущий на покрывале! Ну-ка сымай свое африканское обмундирование, постираю…
— Баб-Дусь, только сразу высуши утюгом, ладно? А то мне скоро бежать пора…
— Успеешь бежать, дома посиди. Мне в магазин нужно, да заказ один отнести, а почтальонша пенсию принесет. Получишь, распишешься, она тебя знает…
— Ну, ба-а… — заканючил Шурка, стягивая анголку. — Мне скорее надо…
— Никуда тебе не надо скорее. Кто соскучится, сам прибежит.
— Это ты про кого?
— Да уж не про себя. Не у меня косы до колен…
— И не до колен вовсе… — буркнул Шурка. — А постирать я и сам могу.
— Давай сюда… Эк ведь извозил, будто в ржавой бочке катался. Где вас носит?
— На Буграх. Там полно железа всякого. Даже старый паровоз… Ба-а! А где ты такую материю взяла? Смотри, до сих пор ни одной дырки! Никакие колючки ее не берут.
— На вашего брата лишь такую и надо… Ну-ка шевелись, горе луковое!