Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 2)
— Неужели вы все это… вдвоем?
— Ага, — сказал Кудлатый.
Белобрысый наклонился к мальчишкиному плечу:
— Хочешь с нами? Здесь еще полным-полно всякой работы.
— Чего же спрашивать. Я конечно… Только я, наверно, не умею…
— Сумеешь. Змея-то сумел сделать. Вон какой хороший…
Все трое оглянулись. Солнечный прямоугольник виден был над высокими цветами иван-чая. Он чуть подрагивал.
— Может, его опустить? — робко предложил мальчик. — Не стоит оставлять без присмотра.
Кудлатый махнул рукой:
— Давайте перенесем палку вон туда, вперед! Чтобы змей оказался над нами. Тогда если и приземлится, то прямо сюда.
— Давайте! — возликовал мальчик. И вдруг испугался: — Ой… а если…
— Что? — разом спросили два друга.
— А если его увидит кто-то… посторонний. И захочет посмотреть ближе. Он ведь придет прямо сюда! Я сперва не подумал…
— Не увидит, — снисходительно сказал Кудлатый. — Со стороны, с улиц, не видать, что летает над Буграми. Разве ты не знал?
— Я… нет… А почему не видать?
— Такое здесь место, — со строгой ноткой сказал Белобрысый.
— Да? Тогда хорошо… Ой! А если увидят те, кто бродит здесь, по Буграм?
— Здесь не бродит никто, кроме нас… и тебя, — усмехнулся Кудлатый.
— Разве?
— Да, — сказал Белобрысый. — Никто… по крайней мере, из тех, кто может навредить нашему городу… Слушай! А ты сам-то как тут оказался? Где нашел проход?
— Я… под насыпью. Там такая железная труба. Наверно, для весенних ручьев. Почти вся заросла. Я раздвинул бурьян и нашел. Пролез…
Кудлатый присвистнул:
— Вот, значит, где!
— Никому не говори про трубу, — не строго уже, а по-приятельски попросил Белобрысый.
— Никому на свете!.. Я знаете почему наткнулся на трубу? Я искал щенка… Скажите, пожалуйста, вам не встречался рыжий щенок с черным пятном на ухе? Уши лопухастые, а шерсть мохнатая…
Белобрысый и Кудлатый переглянулись. Кудлатый мигнул и приоткрыл рот. Белобрысый быстро сказал:
— Нет. Рыжий с пятном не встречался ни разу.
— Теперь уж, наверно, не найти, — вздохнул мальчик. — Пол-лета прошло… Он подрос и меня, конечно, не узнает. Я думаю: хоть бы его добрые люди подобрали. Чтобы жилось хорошо…
— Наверно, так и есть, — глядя в сторону, сказал Кудлатый.
— А город ваш… никто-никто не видел, кроме вас и меня?
Белобрысый отозвался чуть виновато:
— Нам не жалко, если бы приходили и смотрели. Но ведь разорят в момент.
— Я понимаю…
Они перенесли палку на сотню метров против ветра. И змей остановился в зените, прямо над площадью Часов. Двое друзей и мальчик в «мультяшной» одежонке сели на корточки у красной крепостной стены.
— Я знаете что могу? Я могу делать вот такие крошечные вертушки! Из бумаги и пленки. Их можно поставить на крышах… Можно?
— Давай, — сказал Кудлатый.
— Неплохо бы и мельницу ветряную сделать, — заметил Белобрысый.
— Это я тоже могу!
…Скоро в городе с площадью Часов шла дружная работа. Сквозь бурьян и татарник слышны были голоса. Изредка перебивал их смех. Чаще всех смеялся хозяин змея — безбоязненно и доверчиво.
Если бы он знал, как далеко по Вселенной разносится его смех! И какие космические устои он рушит…
Глава II. В зарослях иван-чая
1. Голубая гроза
Баба Дуся не боялась почти ничего на свете. Лишь два страха временами портили ей жизнь.
Во-первых, всю весну ее грызло опасение, что могут отобрать Шурку. Как привезли однажды, так и увезут — в далекий интернат, в город с длинным нездешним названием. Скажут: старая ты, чтобы растить и воспитывать мальчишку…
Но люди, что в марте одарили бабу Дусю внуком, к июню привезли и документы.
В первой справке говорилось, что Александр Полушкин есть ее, Евдокии Леонтьевны, вполне законный несовершеннолетний родственник. И что она, гражданка Е.Л. Смирина, полноправная Шуркина опекунша.
Другая бумага давала гражданке Смириной право получать на Шурку денежное пособие.
А третий документ предписывал директорше ближней школы принять первого сентября Александра Полушкина в седьмой класс в связи с переездом на данное место жительства.
И примет, никуда не денется. Тем более, что город с бывшим Шуркиным интернатом после недавних политических трясок оказался на территории другого суверенного государства. Там, разумеется, хватает беспризорников и без Полушкина…
Причина для беспокойства исчезла. И Шурка несколько раз подъезжал к бабе Дусе:
— Ну, теперь-то уж скажи, что за город. Чего ты боишься?
— Придет время, сам вспомнишь. А пока, чем меньше знаешь, меньше рассказывать будешь. Оно и спокойнее…
— Да кому мне рассказывать-то!
Шурку брала досада. Он морщился, напрягал память, но почти сразу начинался в ушах беспорядочный звон. Будто кто-то спускал с высоты до земли сотни металлических нитей с бубенчиками. За этой звенящей завесой пряталось многое из того, что случилось раньше. А если Шурка не отступал, начинало болеть в левой стороне груди. Словно там было, чему болеть…
Шурка встряхивал головой. Звон затихал. И Шурка возвращался к нынешней нехитрой жизни…
Короче говоря, страх бабы Дуси насчет Шурки оказался не очень длинным.
Однако на смену ему подоспел, ожил другой — стародавний и неистребимый.
Июнь пришел жаркий и влажный. Чуть не каждый день накатывали грозы. А молниями и громом баба Дуся была напугана с детских лет на всю жизнь.
Едва начинало погромыхивать, она закрывала форточки, проверяла в дымоходе вьюшку и запирала на все крючки и задвижки наружную дверь (что, сами понимаете, было уже сплошной бредятиной).
Потом баба Дуся укрывалась в кухоньке с наглухо зашторенным окном и звала Шурку к себе — бояться вдвоем было легче.
Но Шурка не боялся.
Когда за окном грохало, а баба Дуся крестилась и шептала: «Ох ты, Господи, грехи наши», Шурка пытался воззвать к ее рассудку:
— Ну при чем тут твои грехи! Это же природа! Летом всегда бывают грозы, пускай хоть все на свете сделаются безгрешные…
— Ох, да помолчи ты, окаянная сила…
А за окном опять: бух! трах!