Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 12)
— Вот! Я сам про себя сочинил дразнилку! Вы должны меня помиловать… Женечка, ты же добрая. Ты… Ай! — Это Женька светлой кисточкой косы тронула его незагорелый ребристый бок. А Тина ухватила несчастного за плечи. — Ой, не надо! Спасите!!
И Кустика спасли. Силы природы. В стремительно потемневшем воздухе сверкнуло, грохнуло, и ударил по двору появившийся из-за крыши ливень.
Кустик взвинтился и с радостным воплем вырвался из-под навеса.
Он плясал под тугими струями, свободный, неуязвимый и счастливый.
— Теперь не поймаете! Ага! Вы так не можете!..
— Можем! Ура! — Ник тоже бросился под ливень. Ловить Кустика не стал, а заплясал рядом. Потом прошелся колесом.
— Да здравствует стихия! — И Платон кинулся из-под крыши. При этом успел ухватить под навесом полуспущенный волейбольный мяч.
Вмиг все трое стали мокрыми насквозь. И мяч. Они швыряли его друг другу, орали что-то неразборчивое и хохотали.
Женька искрящимися глазами посмотрела на Шурку. И протянула ему руку. И после этого он сделался готовым не то что под дождь, а под картечь.
Держась за руки, они выпрыгнули под хлесткие шквалы, под струи, которые в первый миг показались холодными. Но только в первый миг. И тоже запрыгали в языческой пляске и завизжали от жутковатого веселья. И ловили мягкий набухший мяч и швыряли его друг другу…
А Тина смотрела на них из-под крыши, пряча зависть под старательной маской осуждения.
Наконец, запыхавшись и наглотавшись воды, вернулись под навес. Кустик бросил в Тину намокший мяч — но так, чтобы не попасть.
— Дурни, — сказала Тина. — Хотя бы разделись сначала…
— Это и сейчас не поздно. Сушитесь, мальчики… — И Женька по дощатой лесенке убежала на сеновал.
Платон и Ник скинули анголки, развесили одежду на протянутом под крышей бельевом шнуре. Кустик, шипя сквозь зубы, вылезал из своих доспехов. Шурка тоже выбрался из рубашки и штанов. И мысленно сказал бабе Дусе спасибо за свои новые, синие, с белым пояском и кармашком плавки…
Сверху шумно упала свернутая старая палатка. На нее — серое полосатое одеяло (прожженное с краю). Видимо, на сеновале был целый склад: наверно, для летних ночлегов.
Кустик ухватил одеяло, завернулся в него и по-турецки сел на чурбан. Платон и Ник раскатали палатку, набросили на себя.
— Шурка, иди к нам! Только майку сними, а то бр-р…
Мокрая майка зябко липла к телу. Но Шурка сказал:
— Да ничего, я так… Не холодно…
А ливень все гудел, и за этим гулом сверкало и гремело. Один раз ударило так трескуче — над самой крышей, — что Кустик упал с чурбана. Но тут же сел опять. «И все засмеялись», вздрагивая, подумал Шурка.
Грациозно, как принцесса, спустилась по лестнице Женька с мокрыми распущенными волосами, в синем купальнике. Такое же, как у Кустика, одеяло, словно мантия, волочилось за ней по ступеням. На последней ступени Женька запахнулась в «мантию» и оглядела всех.
— Шурка, а ты чего мерзнешь один? Иди под палатку!
— Да ничего. Я…
— Он стесняется майку снимать, — вдруг объявил проницательный Кустик. — И совершенно зря, здесь все свои…
Платон выбрался из-под палатки. Сказал вполголоса:
— Боишься, что ли, шрам показывать? Брось, не бойся… Ну-ка… — И решительно взялся за мокрый подол. — А то схватишь чахотку, настоящую, не как у Тинки…
Шурке только и осталось зажмуриться и стыдливо поднять руки.
Майка мокрым флагом повисла на веревке. Шурка съежился, обнял себя за плечи. А потом — чтобы уж все скорее кончилось — опустил руки. И голову. Все подошли и тихо дышали, глядя на худую Шуркину грудь.
Шрам был круглый. Словно к груди прижали чайное блюдце со щербатым краем и резко кругнули его, порвав кожу. Внутри окружности кожа была более светлая. И сухая, как наклеенный пергамент. Тонкие ребра сквозь этот пергамент проступали особенно отчетливо.
Ник, волоча палатку, подошел последним. И первым нарушил молчание:
— Ух ты… Больно было?
В его вопросе не звучало ничего, кроме сочувствия к Шуркиной боли. И в глазах у других (и у Женьки!) было только сочувствие. Ни любопытства, ни брезгливости.
— Не больно. Под наркозом же. Я ничего не помню…
— Все равно шов, наверно, потом болел… — Женька вдруг протянула руку, теплым пальцем провела по тонкому красному следу. — Но теперь-то все прошло, да?
— Да… — неуверенно шепнул Шурка, и рыбка в его груди трепыхнулась радостно и благодарно. Шепот никто не услышал за шумом дождя и новым громом.
Кустик опять сел на чурбан с «лапой». Женька — на другой, с тисками. Тина пристроилась к ней. Ник набросил большую, пахнущую сеном палатку на Шурку и Платона, и они сели прямо на землю. Закутались.
И ощутил Шурка такое счастливое спокойствие, такой уют в этой пыльной парусине, рядом с острым горячим плечом Ника, под шумом неугомонной грозы, что подумалось: «Пусть не кончается никогда!» А вот если бы здесь, совсем рядышком, была еще и Женька с ее мокрыми щекочущими волосами… Но Шурка испуганно прогнал эту мысль. Не от того, что застыдился сам себя, а от суеверной боязни: слишком уж о большом счастье помечталось, надо и меру знать…
Опять сверкнуло, и в серебристом свете возникла бабушка Вера Викентьевна. Ну просто, как добрый ангел. Если, конечно, бывают пожилые ангелы в пенсне, в прозрачном плаще и под красным зонтом. И с термосом.
— Я так и знала, что вы мокрые, как мышата во время наводнения…
— Мышата из ушата, — сказал Кустик и нарочно стукнул зубами. — Только Тина суховата…
Вера Викентьевна каждому дала пластмассовый стаканчик и налила горячего какао.
— Моя бабушка — бабушка высшей категории, — гордо сообщил Платон. — Все понимает. В свои молодые годы она тоже любила бегать под дождем.
— Да, — подтвердила Вера Викентьевна. — Но не следует громко говорить о моих детских слабостях.
— Это же хорошая слабость, — сказала Женька. — И не слабость даже, а… наоборот.
Вера Викентьевна оставила термос и удалилась под дождем к дому.
Какао допили. Гром сделался глуше, но дождь шумел неутомимо. Пришло сонное умиротворение.
— Самое время для бесед о таинственном и для космических историй, — размягченно проговорил Платон. — Кустик… а?
— А вот фиг! — решительно отозвался Кустик. Завернулся в одеяло поплотнее и неприступно замер на своем чурбане. Смотрел в потолок.
— Ну, Ку-уст… — протянул Ник.
Кустик молчал, как изваяние Будды.
— Кустичек… — подхалимски произнесла Женька.
— «Кустичек», да? А кто меня щекотал своей драной косой под левым ребром? Жестоко, несправедливо и… это… вероломно!
— Это же для твоей же пользы же, — очень убедительно объяснила Тина. — Для скорейшего перевоспитания.
— Вот сама и рассказывай.
— Но тебе же самому хочется, — проницательно заметил Платон. — Ведь новая история из тебя прямо так и лезет.
— Мало ли что из меня лезет… Вот выпихните эту Скарлатину под дождь, тогда расскажу.
— Ну, Куст, это ты чересчур, — осудил его Платон.
Тина тряхнула загнутыми косичками.
— Хорошо! Я сама! Только свитер сниму…
И потянула вверх пушистый край.
— Ладно уж, сиди, — сказал Кустик поспешно. — А то и правда схватишь какое-нибудь гриппозное воспаление. Обчихаешь нас всех…
Тина снесла уничижительную реплику безропотно. Кустик сейчас явно был хозяином положения. Он повозился на чурбане.
— Здесь мне твердо…