Владислав Крапивин – Бабочка на штанге (страница 13)
«Натуральное хозяйство», – подумал я и спросил:
– А дома-то разве нельзя воду вскипятить? Наверно, быстрее получилось бы…
– Что ты, – насупленно отозвалась Соня. – Бабка увидит по счетчику, что плитку включали, раскричится…
– А газа нет?
– Какой здесь газ… – по-взрослому вздохнула Соня. И вдруг глянула как-то скомканно. – Клим… – Они уже знали, как меня зовут.
– Что?
– Клим, а можно мы не только для Бумселя… а еще и для себя сварим?
Господи, какой же я болван! Почему не понял сразу, что они голодные не меньше, чем пес!
– Варите, конечно! А я… тоже с вами перекушу, ладно?
Мне подумалось, что, если будем обедать вместе, они станут меньше стесняться. Много-то есть я не стану, так, для вида…
– Да! – обрадовался Санчик. – У нас как раз три ложки!
Вода закипела быстро. Мы раздавили все четыре брикета и высыпали вермишель в брызжущий опасными каплями котелок. Прикрыли его миской. Я по часам мобильника посмотрел, когда пройдут три минуты (а Бумсель вставал на задние лапы и пританцовывал). Ну вот и всё…
Мисок было три. Соня сказала, что она и Санчик будут есть из одной.
– Вот из этой, которая побольше…
Я ухватил котелок в лопуховые (большие уже) листья, разлил варево по облупленным мискам. Конечно, брызнул на колено и взвыл. Бумсель тоже подвывал – от нетерпения.
– А тебе пока нельзя, – сказала ему Соня и объяснила мне: – Собакам вредно есть такое горячее, надо немного остудить.
Санчик вытащил из-за канистры алюминиевый тазик, налил в него воду, поставил в нее миску Бумселя.
Я предложил:
– Подождем пять минут все вместе. Чтобы ему не было обидно, – и опять глянул на часы мобильника.
– Ага! А я хлеба принесу! – И Санчик ускакал в дом.
Я сел в лопухи, прислонился к стенке сарая, вытянул ноги. Пахло прошлогодними листьями кленов, молодой травой и «вермишелью быстрого реагирования». Бумсель смотрел обиженно: «Почему не кормите?»
– Иди сюда, – позвал я.
Он тут же подошел. Я ухватил песика под мышки, положил животом к себе на колени. Бумсель притих, только хвост его быстро вращался. Я взял его за уши.
– Хорошая собака…
Ну мог ли я подумать еще полчаса назад, что вот так бесстрашно и с удовольствием буду ласкать незнакомого пса?
У Бумселя часто стучало сердечко.
Прибежал Санчик – с горбушкой каравая и старым номером «Тюменских ведомостей». Соня расстелила газету на ящике.
– Вот. Теперь как в столовой…
– Дай нож, – сказал Санчик.
Соня из кармашка на платьице вынула складной ножик размером с мизинец. Со шнурком на колечке. Санчик начал кромсать им горбушку. Ножик годился для заточки карандашей, но никак не для резки караваев. И все же Санчик ухитрился разделить горбушку на три порции.
– Теперь давай… – Соня протянула к Санчику ладонь.
– Ну чего… – бормотнул он.
– Давай-давай.
– Я в свой карман положу…
– Вот! – Соня показала ему аккуратную дулю. – Забыл, как договаривались?
Санчик сжал губы и отдал ножик.
– Чего ты с ним так строго? – спросил я Соню.
– А потому что… он знает почему. Из-за такого ножичка он до сих пор на учете в милиции.
Я присвистнул. И не поверил.
– Нет, правда, – насупленно сказа ла Соня. – Мы в прошлом году жили в Медведково у тети Анюты – это мамина сестра. Там ребята одну девочку не любили, потому что она заикалась и ни с кем не играла. Как увидят на улице, давай за ней гоняться: «Галка-заикалка, не язык, а палка!..» И в тот раз тоже. Заметили и погнались… А Санечка наш, он же всегда за всех лезет заступаться. Она упала, а он встал перед мальчишками, кулаками замахал: «Не трогайте!» А в кулаке ножик…
– Только не этот, а другой. Но похожий… – хмуро уточнил Санчик. – Я даже и забыл, что он в руке.
– Ну да, – кивнула Соня. – Он тогда что-то из коры вырезал, так и побежал…
– Паровозик я вырезал, чего еще…
– Да!.. А тут участковый Сарайцев… Взрослые не умеют разбираться толком. Получилось, что Санчик во всем виноват, затеял драку с ножом… Его учительница до сих пор каждую четверть на него характеристики в детскую комнату пишет: все еще он бандит или исправился?..
«Сколько же на свете идиотов», – подумал я (не первый раз в жизни). А Соня скучноватым голосом продолжала рассказ:
– Ну вот, мы и договорились, чтобы никогда никакого ножика у него не было, а то вдруг опять что-нибудь… А если надо заниматься вырезанием, он берет у меня… Я же всегда сразу даю, верно, Санчик?
Он кивнул, но лицо у него было какое-то… ну, будто замороженное. И я вдруг подумал, что он может заплакать. Чтобы не заплакал, я быстро спросил:
– А что ты вырезаешь?
– Чаще всего паровозики, – быстро ответила за Санчика Соня. – Они у него так замечательно получаются!.. Сань, покажи…
Тот кивнул и полез в сарайчик. А когда вернулся, лицо было уже «размороженным», глаза блестели. На ладони Санчика держал паровозик старинного вида, вырезанный из коричневой коры. Длиной со спичку… Такой удивительный! С крохотными колесиками и шатунами, с круглой, опоясанной обручами топкой, с будкой, на которой заметны были окошечки и дверцы. И длинная труба торчала над топкой…
– Вот это да… – выдохнул я.
Санчик вскинул коричневые глаза. Сказал шепотом:
– Хочешь, возьми себе…
– Да, – кивнул я сразу.
Не из вежливости, а потому, что правда хотел. Даже затеплел весь. Поставлю паровозик на ту же полку, где «Катти Сарк». Похоже, что они из одной эпохи… Но тут же я спохватился:
– А тебе не жалко?
Соня засмеялась:
– Да у него этих паровозов целое депо!..
Санчик застеснялся, отошел и сунул палец в миску Бумселя.
– Уже нормально… Бумсель, иди.
Тот слетел у меня с колен, как от пинка (но ухитрился при этом лизнуть мне локоть). И зачавкал, захрюкал, вращая мохнатой кочерыжкой хвоста.
Мы придвинулись к накрытому газетой ящику и взялись за ложки…
Бумсель управился первым. Вылизал миску, гоняя ее носом по траве, и глянул вопросительно. Я уделил ему немного от своей порции (и без того самой маленькой).
– Не балуй его, – сказала Соня. – Он может есть сколько угодно.
– Это на первый раз, в честь знакомства, – объяснил я.