Владислав Конюшевский – Боевой 1918 год 3 (страница 34)
Только сейчас дошло, что целая куча немецкого офицерья прошла через Восточный фронт. И что они могли наблюдать своими глазами в восемнадцатом году? А видели они, насколько лихо часть Российской Империи, которая, объявив о независимости и назвав себя Украиной, приняла кайзеровцев в свои объятия. Фронт открыла, хвостиком виляла, ручки облизывала. В общем всячески демонстрировала преданность новому хозяину. При этом, на самом высоком уровне, немцев убеждали, что весь народ, проживающий на этой территории, всем сердцем поддерживает долгожданный приход истинных европейцев. Что характерно, с земель Донского казачества (спасибо Краснову) доносились точно такие же слова.
И что эти офицеры могут предположить, основываясь не только по данным разведки, а еще и на собственном опыте? Ба! Да это же условно дружеские земли! В прошлый раз они нас так в задницу целовали, что до сих пор засосы видны. А за двадцать лет ситуация для Рейха лишь улучшилась, потому как под гнетом «жидов и комиссаров» люди уж совсем истосковались по настоящему европейскому порядку. И стоит доблестному солдату вермахта только пересечь границу, как нежелающие воевать с нами украинцы начнут массово сдаваться. А мы их в этом станем массово поддерживать[19].
Вот и получается, что территории Украины и юго-запада России немцы рассчитывали проскочить чуть ли не в походных колоннах, совершенно не опасаясь за свои тылы. И сколько тогда там до Москвы остается, если смотреть от Харькова да Новочеркасска? Да как раз то расстояние, которое генштаб в своем плане мыслил пройти с боями исключительно за полтора-два теплых месяца. То есть быстренько взять столицу, выйти к Волге и на этом все. Конец войне. А главное — все это планировалось, основываясь на предыдущем опыте. Не учли лишь малость — насколько «жиды да комиссары» сумели народ на свою сторону перетянуть. Вот и получили гитлеровцы по сусалам, начиная буквально с первого шага. Когда практически каждый наш боец им поперек глотки Брестской крепостью встал.
Ну да ладно. Это все лирика. А сейчас наши переговоры подходили к своему завершению. Так как немцы сообщили что с завтрашнего дня (согласно полученному ими приказу) действует режим прекращения огня, а к концу недели они начнут отводить войска, то было обговорено место куда надо свозить «передаваемое Краснову» вооружение. Полковник при этом сильно волновался за расписки, но я сказал, что бумаги с моей стороны гарантированы и «фон» несколько успокоился.
А когда мы уже ехали назад, Буденный задумчиво поинтересовался:
— Я вот чего-то не понял. Ну, про Краснова. С чего германцы так обрадовались? Все ведь отлично понимали, что это брехня, которая легко раскрывается. И им такое дурошлепство боком вылезет. То есть они не просто оставили вооружение, пусть и под тяжестью обстоятельств, а еще и купились на дешевый обман, даже не перепроверив личность посланника.
Я кивнул:
— Все верно. За исключением малости — времени. Если бы я на первых переговорах такое предложил, то меня бы просто послали. А теперь сам посуди — у комдива ведь нет связи с Красновым. То есть он делает запрос в штаб армии. Оттуда связываются с Берлином. В Берлине вояки выходят… ну уж не знаю, кто там с атаманом дела имеет. Может тамошний МИД? В общем, уже те связываются с Красновым, запрашивая, не посылал ли он своего человека? После чего ответ по той же цепочке приходит обратно. И это дело минимум нескольких дней. Просто в том, что у атамана есть прямая связь с Берлином, я сильно сомневаюсь. Точнее говоря, уверен, что ее нет. При этом, уже через три дня, фрицы должны начать массовый отвод войск. И что тогда получается?
Семен крякнул:
— Ну ты хитер, прям, лис-проныра…
— Угу. Так что запрос немцы, конечно, пошлют, но ответ получить не успеют. И они это отлично понимают. Поэтому так вцепились в предложение. То есть с их стороны доклад руководству ушел, а если те не успели ответить, то кто же виноват? А казачьего офицера мы германцам предоставим. В мундире, при погонах, орденах и с охраной. Ну и, разумеется, со всеми сопроводительными документами. Поэтому все останутся довольны. Мы — орудия получим. Фрицы — живыми уйдут, да еще и задницы бумагой прикроют.
Тут мой спутник, вдруг вспомнивший слова насчет уничтожения старшего комсостава, опять ударился в мистику. Многозначительно шевеля усами, бровями и прочей лицевой растительностью снова стал вспоминать о разных мифических личностях типа колдунов-характерников:
— Ить, ты когда шипел про то, что никто из офицерья до Германии не доберется, даже у меня нутро захолодело. А ведь ты не мне все это говорил. Только с опыта своего скажу, что ихние пруссаки никогда труса не праздновали. Но тут вдруг и угрозу проглотили и с лица взбледнули. Так что не говори — могешь ты Чур какими-то чарами на людей влиять.
Я возразил:
— Несколько листиков бумаги, представляющих из себя правильно составленный документ, иногда значат больше, чем вся мистика мира. А фрицы отлично разбираются в бюрократии. И понимают, в каком случае тоненький лист превращается в бронеплиту, надежно прикрывающую зад.
Буденный поморщился:
— Фу, писанина…
На что получил пояснение:
— Ты тут не фыркай, а на ус мотай. Вот будь у твоего взводного рабочий журнал, где было показано что он проводил все занятия и инструктажи. Да с росписями сержантов о прохождении. И что бы ты делал?
Семен возмутился:
— Да толку с того журнала, если люди погибли?
Я наставительно заметил:
— Толк в том, что задокументированное проведение всей необходимой учебы снимало бы большинство вопросов к комвзводу. То есть человек сделал все, что было в его силах чтобы выполнить свою задачу. Ну а если среди подчиненных нашелся кто-то особо тупорылый, то от этого никто не застрахован. Человеческий фактор еще никто не отменял.
Собеседник, несколько опешив уставился на меня:
— И что? Будь тот журнал, вышло бы что Сидоренко вообще не виноват? Но он командир! Он отвечает за своих людей!
— Почему не виноват? Виноват! Именно потому, что это его люди. Но документ бы показал, что он не только самогоном баловался, но еще и работал. То есть за то, что недоработал — понижение в должности заслужил. А вот нагайка в данном случае была бы совершенно излишней…
В общем, какое-то время мы с Михалычем спорили по поводу необходимости армейской бюрократии. А то у нас тыловики завели себе гроссбух, где ведут учет всего и вся, а вот строевики как-то вообще практически забили на документацию. Только у артиллеристов и бронеходчиков все нормально. Остальные же (невзирая на наличие писарей) просто замечательно проводят время, почти не утруждая себя мозговой деятельностью. Я с этим борюсь, но пока как-то не очень получается. С другой стороны, сильно давить тоже нельзя ведь еще буквально девять месяцев назад эти люди были просто беспредельщиками без руля и ветрил. Вот так передавишь, а у них вновь резьба соскочит. Хотя, конечно, уже вряд ли (не зря ведь я столько времени пахал) но зачем нарываться? Так что будем действовать плавно, тихо, аккуратно. В общем выполнять все те действия, которые необходимы при варке лягушки.
Тут Буденный что-то отвлекся и со смехом вспомнил как я нас всех «красной сволочью» обозвал. На что я, пожав плечами неосторожно посетовал что это слова из песни. Спутники живо заинтересовались какой именно. Ну и пришлось озвучить что, сидя в контрразведке слыхал как казаки пели:
На это Берг с удивлением заметил, что года полтора назад пересекался с одним поручиком Голицыным и неужели это про него песня? Но потом сам себе засомневался, так как поручика ожидал суд, потому что тот спьяну пристрелил штабс-капитана и ряд ли бы он после этого стал героем песни. Семен же просто сплюнул, посетовав что про каких-то корнетов песня есть а вот про героических чуровцев до сих пор так и нет. После чего хитро глянул на меня. Ну а я чего-то повелся и ухмыльнувшись ответил:
— Про чуровцев не знаю, а вот про тебя точно есть.
Усач удивился:
— Эт какая? Не слыхал…
Я же, подмигнув спутникам, заголосил:
Казаки конвоя навострив уши максимально сблизились, ну а я продолжал:
Когда вокал внезапно прекратился, ошарашенно слушающий Семен, жадно затребовал:
— А дальше?
Пожав плечами, ответил:
— Дальше не помню…
Ну правильно, там ведь в тексте и про польских панов, и про псов-атаманов. Да еще и про наркома. Так что сейчас я очень вовремя остановился. Но Буденный на мои слова не очень-то повелся. Наоборот — торжествующе захохотав, он подытожил:
— Как же — «не помню»! Так и скажи, что еще не придумал! Или ты считаешь, что хучь кто ни будь сомневается, что все те песни твои? — и видя, что я не реагирую добавил — Вот одно не пойму Чур и чего ты такой стеснительный? Другой бы об том на каждом углу кричал, а ты словно барышня-смолянка мнёшься да морщишься. Характериком тебя зазвать — злишься. Стихотворцем — кривишься. Что тебе не так?