Владислав Колмаков – Тихий океан (страница 19)
– Что, действительно? – кажется, он заработал в глазах Тани еще пару очков, хотя, видит бог, ничего такого и в уме не держал. О другом думал.
– Серьезно, – ответил он вслух. – И поверь мне, и у Степы с Витей не меньше, если не больше. И у вас с Олей тоже… иначе бы мы не общались…
– Умный ты… Баст, а дурак, – чуть прищурилась Татьяна, пряча за полуопущенными ресницами рвущийся наружу смех. – Вы в нас совсем другое цените, или я ошибаюсь?
– Ну почему же… Все ценим! – а что он мог ей сказать еще? Что не ценит? Так ведь ценит, и… – Но мы не об этом, не так ли?
Было чертовски холодно. Мерзли пальцы рук, и промозглый ветер, несущий вдоль проспекта мелкую ледяную морось, продувал насквозь, легко преодолевая толстую ткань пальто и шерстяной свитер грубой вязки. Что уж было говорить о ногах?! За те несколько минут, что колонна простояла в ожидании приказа, ноги совсем закоченели, и Баст, как и все прочие окружавшие его мужчины, непрерывно переступал с ноги на ногу, как застоявшаяся лошадь.
«Лошадь… битюг…» – Баст поднял руки к лицу и дохнул на пальцы. Изо рта вырвалось облачко пара, но тепла оно – увы – не несло.
– Дрейфишь, Bazi?[28] – спросил стоявший справа от Баста широкоплечий, но какой-то ущербно низенький Гюнтер Штеле. Спросил грубо, как и хотел, вероятно, спросить, чтобы унизить интеллигента и маменькиного сынка
– А ты, Genosse? – однако, заглянув в глаза своему товарищу по партии, – для этого ему пришлось чуть наклониться и повернуть голову, Шаунбург (ведь назваться здесь
Но закончить «разговор» им, к счастью, не позволили. Где-то впереди раздались тревожные крики и властные слова команд, взметнулись ввысь знамена и транспаранты, колонна дрогнула, то ли подтягиваясь, то ли собираясь с силами, и в этот момент Баст
– Вперед! – доносится откуда-то оттуда, из первых рядов, приказ, и шеренги трогаются, «печатая шаг», едва ли не по-военному. Впрочем, и в самом деле, ветеранов здесь большинство, а таких молодых идиотов, как он, Себастиан Шаунбург…
Пошли, с каждым новым мгновением прибавляя шаг. Зазвенели извлекаемые из карманов рабочих курток и пальто велосипедные цепи, появились в руках обрезки водопроводных труб и стальной арматуры… Но и с другой стороны на встречу судьбе тоже шли не мальчики из церковного хора. Колонну комми возглавляли боевики Леова[32], и значит, сегодня прольется много крови.
– Хочешь ствол? – шепчет на ходу Штелле и украдкой достает из-под полы куртки «Вальтер» МП то ли первой, то ли второй модели.
– С ума сошел?! – зло огрызается Баст, на ходу надевая на озябшие пальцы кастет. – На виселицу захотел?
И тут воздух взрывается новой песней. Коммунисты, прошедшие уже треть пути по площади, еще плотнее смыкают ряды, взмахивают поднятыми вверх кулаками и начинают, заранее заводя себя на драку:
И колонну штурмовиков тоже охватывает азарт. Кипит кровь, раздвигаются плечи, люди идут, сомкнув строй, уже готовые на все. Но именно в этот момент Баст фон Шаунбург вдруг останавливается в недоумении и стоит – как бревно, вбитое в дно полноводной реки, – стоит, пытаясь понять, что здесь не так и почему сердце не рвется в бой. А в следующее мгновение он просыпается с твердым пониманием, принесенным «в зубах» из холодного ночного кошмара: пусть боевики Тельмана ничем, по большому счету, не лучше боевиков Рема, он – Олег Ицкович, в любом случае, должен был быть с Пиком и Леовом, а не с этими. И этот факт биографии следовало иметь в виду всякий раз, когда во время очередного разговора с Штейнбрюком Олега охватывало раздражение или еще того хуже: когда на него накатывало холодное бешенство.
Порою Штейнбрюк раздражал Ицковича до того, что хотелось встать и уйти. А еще лучше пристрелить Отто Оттовича на месте. И дело отнюдь не в профессиональной жесткости собеседника, его холодноватом уме или цинизме, являвшемся на самом деле всего лишь оборотной стороной профессионализма. Дело в другом: в идеологической упертости, которой по мнению Олега нет места там, где находились они оба – Штейнбрюк и Шаунбург. Упертости и страха, испытываемого этим бесстрашным человеком перед грозным молохом большевистской бюрократии. А ведь и сам Отто Оттович – часть ее. Вот ведь как.
– Отто Оттович, – сухо поинтересовался Олег, – отчего вы все время пытаетесь свести наш диалог к примитивному «ты пришел ко мне, следовательно…»
– Вы ведь философ по образованию, не так ли? – Штейнбрюк был невозмутим, а Баст к нему, в самом деле, «сам пришел».
– А вы? – задал встречный вопрос Олег.
– А я солдат партии.
– Как Рем?
– Не пытайтесь меня обидеть, – Штейнбрюк демонстративно спокойно достал из пачки русскую папиросу и закурил.
– Обидеть? – «удивленно» поднял бровь Олег. – Ничуть. Но если вы так интерпретировали мои слова… Позвольте поинтересоваться, а чем, собственно, какой-нибудь ваш Ягода отличается от наших Штрассера или Рема?
– Не хотелось бы вступать в идеологическую дискуссию… – Штейнбрюк уже понял, что попался на детскую «подножку», и сдал назад. Ведь его собеседник был фашистом, а не коммунистом.
– И не надо, господин Штейнбрюк, – кивнул Олег, как бы соглашаясь, что оба они несколько перегнули палку. – Однако нам следует договориться о двух определениях, к которым мы более возвращаться не будем. Без этого двигаться дальше невозможно.
– Какие определения вы имеете в виду? – Штейнбрюк казался абсолютно спокойным и вежливым. Но то была вежливость бездушной машины.
«А ведь даже не немец… Впрочем, австрийцы…»
– Во-первых, я не представляю здесь никакой официальной организации Третьего рейха, – когда он этого хотел, Олег мог говорить как по писаному, вернее, как отстукивающая текст пишущая машинка «Рейнметалл». – То есть я в той же степени должен рассматриваться вами в качестве сотрудника
– То есть вы здесь не по поручению господина Гиммлера или господина Гейдриха?
– Товарища Гиммлера, если быть точным, – поправил собеседника Олег. – Нет. Я их не представляю.
– Очень хорошо, – Штейнбрюк сделал вид, что не заметил слова «товарищ», прозвучавшего в крайне неприятном для него контексте. – Но я-то как раз представляю здесь некое государственное учреждение моей страны, и мне надо передать моему начальству нечто более существенное, чем «ко мне обратилась тень отца Гамлета».
– Ну что ж, в этом я вас как раз понять могу, – кивнул Олег. – Я ведь тоже в некотором роде государственный чиновник… Вы будете докладывать комкору Урицкому или самому Ворошилову? – спросил он, ломая линию разговора.
Штейнбрюк сжал челюсти чуть сильнее, чем следовало, и ожидавший его реакции Олег этого не пропустил.
– Полноте, Отто! – открыто усмехнулся он. – Неужели мне нужно выпытывать такие подробности у вашей симпатичной шлюшки? Вы думаете, мы не знаем, что ранее вы работали в ИНО НКВД, а потом перешли вместе с Артузовым в разведуправление армии?
– И что же из этого следует? – холодно поинтересовался Штейнбрюк.
– Ровным счетом ничего, – так же холодно ответил Олег. – Я всего лишь поинтересовался, на каком уровне вам предстоит докладывать?
– На высоком, – коротко ответил Штейнбрюк.
– Ну что ж… – Олег достал сигареты и тоже закурил. – Вы передадите тому, с кем будете говорить, мою просьбу, прежде всего, исходить из тех двух определений, которые мы с вами сейчас обсуждаем. Если они вас поймут, то на будущее мы будем застрахованы от досадных ошибок, вызываемых неправильным «прочтением» ситуации.
– Продолжайте, Себастиан, я вас внимательно слушаю…
– Куда мы поедем? – спросила Таня.
– В Арденны, – ответил Олег, пытавшийся понять, следует ли ему опасаться этой поездки, и если да, то почему?
– В деревню к тетке, в глушь, в Саратов… – меланхолично процитировала она Грибоедова.