Владислав Колмаков – Тихий океан (страница 16)

– Ну вот, – улыбается Олег. – Хвост твой мы благополучно потеряли и можем, соответственно, спокойно поговорить. Но сначала еще по рюмочке и за суп! И делу время, и потехе час.

Было уже далеко за полночь, когда на такси подъехали к гостинице «Мозамбик». Причем здесь именно эта африканская колония, да еще и не бельгийская, как объяснил Олег, а португальская, – понять было невозможно. Но, с другой стороны, хозяин – барин: отель, мимо которого они проехали пятью минутами ранее, вообще назывался «Bloom». То ли «расцвет» по-английски – но почему тогда по-английски, не говоря уже о смысле? – то ли просто Блюм. Вполне приличная, надо сказать, еврейская фамилия… Но тогда и «Мозамбик» может быть, почему бы и нет?

Однако продолжить забивать голову глупостями Тане не дали. Олег не дал. То есть, разумеется, herr фон Шаунбург, сволочь немецко-фашистская!

– В каком он номере? – холодно спросил Баст, когда они оказались в фойе.

– В тридцать седьмом… – она все делала так, как приказал ей сделать Штейнбрюк, возможность «отрыва» тоже рассматривалась. То, что Шаунбург подстраховался и не пошел на встречу сразу, а предварительно поговорил с ней tête à tête, выясняя обстоятельства, говорило только в его пользу. Серьезный человек, с которым можно вести дела.

– Тридцать седьмой, я вас правильно понял? – и взгляд холодных, ставших сейчас почти стальными глаз.

«Тридцать се… ох! Его же в тридцать седьмом, кажется… Совпадение?!»

– Да.

– Великолепно! Fine a l'eau![12] – бросил он коротко портье.

– Куда прикажете? – ничуть не удивившись, спросил портье.

– В тридцать седьмой номер, – ответ фон Шаунбурга прозвучал уже от лестницы.

– Изволите, что-нибудь еще?

– Да, пожалуй, – не оглядываясь, ответил Баст. – Две большие чашки cafe au lait[13]…

«Alboche[14]… – раздраженно подумала Жаннет, сразу оценившая жест Шаунбурга. – Что с колбасника взять? Si sabrer[15]… галантен до ужаса, а по большому счету, ну кто я такая, чтобы для меня кофе заказывать?»

– Представите меня своему der Chef и идите… отдыхать, – сказал фон Шаунбург, словно подслушав ее мысли.

«Что и требовалось доказать…»

Первый этаж, второй… Немец шел, как заведенный. Казалось, случись оказия, он так и до неба будет шагать.

Третий этаж. Коридор. Потертая ковровая дорожка гасит звуки шагов. Номер «37».

– Здесь.

– Я вижу, – кивнул Шаунбург и отошел чуть в сторону. – Прошу вас, фройлен.

Жаннет постучала, услышала голос Штейнбрюка – «Войдите!» – и толкнула дверь.

– Густав, – сказала она, переступив порог, – я рада, что ты не спишь. Это Карл, – указала она на вошедшего вслед за ней Себастиана. – Думаю, вам есть о чем поговорить. А я, пожалуй, пойду спать…

– Да, милая, – улыбнулся товарищ корпусной комиссар, как если бы приходился Жаннет добрым дядюшкой, а не всесильным начальником. – Отдыхай, а мы пока с господином…

– Ригг, – чуть склонил голову Баст. – Карл Ригг, к вашим услугам.

– Густав Мейнерт, – протянул руку Штейнбрюк.

«Цирк… Шапито».

Разумеется, Штейнбрюк понимал, с кем имеет дело. Знал, ждал… чего угодно – почти всего… от опасного и в меру таинственного человека по имени Себастиан Шаунбург, но реальность превзошла ожидания. И этот гребаный der germanische Mann[16] сумел удивить Штейнбрюка – жизнью битого, наждаком тертого и огнем пытанного разведчика-коммуниста. Семь человек «наружки», много это или мало? Вечером, в непогоду, на полупустых улицах чужого города – когда любой человек торчит, как мишень в тире – этого должно было хватить за глаза, но не хватило: фашист увел das kleine Luder[17], как вор бумажник. Ловкость рук, господа-товарищи, ловкость рук… и никакого мошенничества. Быстро, красиво, на глазах у обалдевшей от такой наглости публики.

«Твою мать!» – выругался по-русски Отто Оттович и закурил очередную папиросу, но табак не помогал. Во рту было горько и сухо, а на дворе сырая холодная ночь, и совершенно непонятно, как ко всему этому относиться. То ли пора уже бить тревогу, то ли обождать до утра – авось, обойдется, как говорят русские Genossen…

В дверь стукнули. Коротко, нервно, поспешно – явно на бегу… Тревога? Вероятно, да, но такая, мать ее, тревога, когда поздно уже что-либо предпринимать. Бежать? А зачем, собственно? В кармане пиджака у Штейнбрюка лежали «подлинные» документы на имя Дмитрия Вольдемаровича Паля – русского немца, профессора московского университета, находящегося в Бельгии на вполне законных основаниях. Да, и в любом случае, не успел бы. В дверь постучали – он только и успел, что вернуться к столу, стоящему в глубине просторного номера, и сесть на стул. Даже папиросу новую – взамен измочаленной в зубах – закурил. Достал из портсигара, зажег спичку, прикурил, задул огонь… и в этот момент снова постучали в дверь номера. Стук, однако, был совсем другой: тихий, вежливый, как бы извиняющийся.

«Не он… но, может быть, она?» – впрочем, если даже это и Жаннет, то пришла она к нему не одна, сомнений у Штейнбрюка на этот счет не было. Не стал бы наблюдатель такую «панику» изображать, в случае…

– Войдите! – громко сказал Отто Оттович, и дверь качнулась внутрь комнаты.

На пороге стояла Жаннет, а рядом с ней…

Ну что ж, словесный портрет «садился» на фигуранта, как хорошо сшитый костюм. Да и фотография, единственная, оказалась подлинной.

– Густав, – сказала Жаннет, как-то не слишком уверенно переступая порог. – Я рада, что ты еще не спишь. Это Карл, – и она чуть повела подбородком в сторону вошедшего вслед за ней Шаунбурга. – Я думаю, вам есть о чем поговорить. А я, пожалуй, пойду спать…

– Да, милая, – кивнул ей с улыбкой Штейнбрюк. – Отдыхай, а мы пока с господином…

– Ригг, – чуть склонил голову фашист, с любопытством рассматривая своего будущего собеседника. – Карл Ригг, к вашим услугам.

– Густав Мейнерт, – протянул руку вставший со стула и шагнувший навстречу немцу Штейнбрюк. Это был еще один его псевдоним.

– Bonne nuit! – сказала по-французски Жаннет и, повернувшись, вышла, оставив дверь открытой.

– Der ruhigen Nacht! – пожелал ей по-немецки спокойной ночи Шаунбург.

Штейнбрюк промолчал. А через мгновение в проеме двери вместо девушки появился официант из ресторана. Он вежливо пожелал господам доброй ночи и, поставив на стол коньяк, сельтерскую, сахарницу, молочник и две чашки с кофе, поспешил оставить мужчин одних. Вот он закрыть за собой дверь не забыл.

И Штейнбрюк его не разочаровал. Вообще, следует отметить, что несмотря на общую нелюбовь к товарищу Сталину лично и к Коммунистической партии в частности, имелись у Ицковича некоторые весьма укоренившиеся сантименты по отношению к «комиссарам в пыльных шлемах». Шло это еще из детства, от рассказов «пламенного революционера» дяди Давида, командовавшего в гражданскую партизанским отрядом где-то в Восточной Сибири, и весьма художественных повествований другой персональной пенсионерки – тети Цили Бунимович, приходившейся Олегу, на самом деле, седьмой водой на киселе, но имевшей партийный стаж аж с одна тысяча девятьсот одиннадцатого года, когда она юной гимназисткой вступила в партийную организацию БУНДа в Вильно.

Разумеется, взросление, эмиграция, открытие архивов и всякие разоблачения, хлынувшие в эфир и на бумагу с началом перестройки, изменили его взгляды, но что-то – вопреки логике и доводам разума – все же оставалось глубоко запрятанным в сердце, душе или еще где – да хоть бы и в подсознании, – и теперь Ицковичу, неожиданно попавшему в это самое «прекрасное и ужасное» время, совсем не хотелось оказаться разочарованным. По идее, им всем – ему и ребятам – было бы куда легче, окажись асы советской разведки на поверку «шлюмперами» и дураками. Но верить в это почему-то никак не хотелось, и Олег был теперь даже рад, что Отто Оттович оказался никаким не говнюком, а, как и следовало ожидать, крепким профессионалом с железными нервами и хорошей ясной головой. Тем интереснее было с ним «играть» и тем почетнее – его, Штейнбрюка, переиграть.

– Разумно, – кивнул Штейнбрюк. – Но возникает вопрос, зачем вам, в таком случае, нужна фройлен Буссе?

– Мой каприз, – откровенно усмехнулся Баст и посмотрел собеседнику в глаза. – Но, знаете, герр Мейнерт, если кому-нибудь придет в голову ловить меня на ее прелести… hupen[18]… – оскалился он, нарисовав в воздухе указательным пальцем правой руки то самое, о чем говорил. – Я буду крайне разочарован.

– Создается впечатление, что вы нас то ли провоцируете, то ли испытываете… – сейчас Штейнбрюк как бы размышлял вслух, и Баст решил ему не мешать. Пусть подумает. Ведь думать не вредно, не так ли?

– Вы, в самом деле, хотите сделать из нее певицу? – после затянувшейся паузы спросил Штейнбрюк.

– Не знаю, – равнодушно пожал плечами фон Шаунбург. – Разумеется, с ее Wackelpudding[19] можно и в кордебалет… но это будет как-то неправильно, не находите?

– А что правильно? – поднял бровь Штейнбрюк.

– Вернуться к обсуждению общих принципов нашего сотрудничества и забыть как страшный сон о возможности, не дай бог, пробовать завербовать кого-то из чужой команды.

– Считаете, господин Шаунбург, нам вас не завербовать?

– Фон Шаунбург, с вашего позволения, господин Штейнбрюк, – улыбнулся Баст, стремительно возвращая удар. – Полагаю, что при некоторых обстоятельствах завербовать можно любого. Даже tovarischa Kobu… – он намеренно не назвал Сталина Сталиным и не без тайного умысла произнес эти два слова «по-русски». – Думаете, нет?