Владислав Киевский – Начало (страница 17)

Но вот змее наскучило бездействие, она развернулась, как тугая пружина, и метнулась к ежу, но тот был настороже и, моментально спрятав мордочку, ощетинил иглы. Пресмыкающееся с силой ткнулось головой в колючую броню ежа, сильно накололось и рассвирепело. В бешенстве змея бросалась раз за разом на ежа, но всякий раз встречала колючую преграду. Змея сильно поранила голову, но продолжала бросаться в атаку с разинутой пастью. Наконец ей повезло — еж замешкался и тотчас получил удар ядовитыми зубами прямо в вытянутое, как у поросенка, поросшее бурой шерсткой рыльце. Мгновенно еж свернулся клубком и замер. Мы были в полной уверенности, что змеиный яд сделал свое дело и животное погибло. Мы уже хотели идти дальше, но Марк остановил нас:

— Еще не все кончилось, ребята. Яд только оглушил ежа. Ежи маловосприимчивы к змеиному яду.

Действительно, через короткое время еж, развернувшись, вскочил на ноги и, покачиваясь, как пьяный, заковылял к змее. Снова завязалась ожесточенная схватка. Движения ежа становились все более уверенными, он напоминал боксера, вышедшего из нокдауна: с каждой секундой силы ежа прибывали. Вскоре он оправился настолько, что перешел от оборонительного боя к наступательному. Он ловко куснул змею в спину и, видимо, повредил ей позвоночник. Пресмыкающееся вытянулось, судорожно подергивая парализованным хвостом. Еж снова набросился на змею, ухватил ее за затылок и, умертвив, незамедлительно приступил к трапезе.

Мы пошли дальше, восхищаясь отвагой и ловкостью зверька.

— Храбрый вояка, — восхищался Васька. — Смелости ему не занимать.

— В Индии есть животные и посмелее нашего ежика. У ежей, по крайней мере, имеются колючки, неплохая защита от врагов любого рода. А вот индийский зверек мангуста такой защиты не имеет и тем не менее почти всегда побеждает кобру, причем маловероятно, чтобы этот зверек не мог в принципе погибнуть от змеиного яда, он так же уязвим, как и многие другие живые существа. Известен случай, когда одна мангуста противостояла сразу трем кобрам и в конце концов погибла. Дело не столько в каких-то особых свойствах, выработанных организмом, сколько в быстроте и ловкости зверька.

Впереди расстилалась равнина, изрезанная балками. На склоне одной из них Марк придавил рогулькой небольшого полоза и отправил его в мешок. Полоз так извивался, бился и шипел, что легкий мешочек ходил ходуном. Мешки были у каждого из нас. Они были сшиты из обыкновенного полотна в форме прямоугольника. Раньше мы пробовали носить змей попросту в наволочках, но это было неудобно, так как змеи при пересадке могли легко выскочить, поэтому мы перешли на мешки подобного рода. В таком мешке, прикрепленном к поясу, можно было носить не более трех крупных змей; в мешке, заброшенном за спину, — шесть — восемь. Вначале носить ядовитых змей в мешке, особенно когда он болтается за спиной, довольно страшновато. Но, как ни странно, сидя в мешке, змея не делает никаких попыток укусить человека. Испытав шок во время поимки, змея впадает в какое-то странное оцепенение и на определенный период становится пассивной и совершенно безопасной. Однако охотнику за змеями не следует ни на секунду забывать о том, что находится у него в мешке, не расслабляться. Забывчивость, рассеянность, беспечность влекут за собой для змеелова роковые последствия. Именно здесь, на острове Барсакельмес, произошел со мной случай, который раз и навсегда вылечил меня от рассеянности, и потом, когда случалось ездить на змеиную охоту, я думал только о змеях, ни на секунду не позволяя себе отвлечься посторонними мыслями.

Солнце клонилось к закату, когда Марк, увидев в стороне густой куст саксаула, решил еще раз попытать счастья. В этот вечер нам не очень-то везло, в основном попадались полозы. До сих пор мы не поймали ни одного щитомордника, хотя приехали на остров исключительно ради этих существ. Марк даже пожалел, что не отбил у ежа его добычу, все-таки у нас была бы хоть одна ядовитая змея. Мы подошли к кусту с разных сторон и тотчас заметили: под ним что-то есть. Послышался шорох, в ветвях мелькнуло темное тело, зоолог ткнул в куст палкой, и оттуда выполз потревоженный гремучник.

Марк попытался прижать змею рогулькой, но второпях промахнулся и налег на нее всем телом. Раздался треск — палка разломалась на части. У меня в руках ничего подходящего не было, и, пока зоолог, проклиная свою излишнюю торопливость, бегал за рогулькой к Василию (он шел метрах в двухстах от нас), я, ничтоже сумняшеся, решил… изловить змею голыми руками.

Щитомордник пытался удрать, но полз медленно, тяжело, возможно, накануне он плотно пообедал. Это было очень кстати. Некоторых змей — эфу, щитомордника, если они недавно приняли пищу, — можно схватить руками за хвост, и змея, отягощенная едой, не сумеет подтянуть голову к держащей ее руке. Повиснув вертикально вниз головой, змея истощит свои силы, и ее без труда сажают в мешок. Но подобный эксперимент весьма рискован. Если змея голодна, она дьявольски ловка и увертлива. В таком случае она обязательно вцепится вам в руку или, напружинившись, метнется в лицо. Быстро же отличить голодную змею от насытившейся трудновато.

Когда я погнался за гремучником, мне показалось, что он недавно пообедал: слишком толстым было тело змеи, слишком неторопливо старалась она улизнуть. Не долго думая, я ухватил щитомордника за кончик хвоста, резким движением поднял его в воздух и тут же увидел, что ошибся в расчетах. Змея изогнулась дугой. Машинально я дернул руку выше, инстинктивно откинул голову назад. В тот же момент разъяренный гремучник подтянул треугольную головку к моему предплечью и остервенело вцепился в рукав ковбойки. От неожиданности я выпустил из пальцев кончик змеиного хвоста, и змея повисла, вцепившись в рубашку, в паре миллиметров от кожи руки.

Несколько мгновений мы оба не двигались. Я стоял неподвижно, гремучник плетью висел на рукаве. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы змея не разжала челюстей и не шлепнулась на землю. Я отпрыгнул в сторону. Оглушенный падением, гремучник лежал неподвижно. С моря налетел прохладный ветерок, и я почувствовал, что рубашка прилипла к спине. Только сейчас мне стало по-настоящему страшно. В схватках с ядовитыми змеями опасность приходит так молниеносно, что переживания по поводу только что испытанного потрясения начинаются значительно позже.

Когда Марк подбежал с большим пинцетом, которым мы хватали змей, я остановил его:

— Подожди. Обойдемся без щипцов, поймаю руками.

Марк ничего не ответил, он был змееловом и понимал, что значит спортивный азарт, хотя, видит Бог, ему очень хотелось меня остановить — кому нужна подобная бравада?

Гремучник между тем оправился и попытался улизнуть, но Марк преградил ему дорогу к отступлению. Я снял рубашку и, взяв ее за рукав, стал дразнить змею. Щитомордник шипел, бросался на рубашку с раскрытой пастью, кусал ее бессчетное количество раз и, наконец, растянулся на земле в полном изнеможении. Тогда я схватил его за затылок двумя пальцами, другой рукой — за хвост и без промедления отправил в мешок. Подошел Василий; немного отдохнув, мы пошли дальше.

Возбужденный схваткой со щитомордником, я рассказал Ваське о происшедшем. На рукаве моей рубашки виднелась бурая тонкая полоска — засохший яд гремучника. Весело смеясь, довольные первым днем охоты, мы возвращались обратно. Палатка конусом темнела на светлом фоне моря. До нее оставалось каких-нибудь метров восемьсот, когда мешок у меня на спине зашевелился, задергался и там началась какая-то возня. Увлеченный беседой с товарищами, я встряхнул мешок — возня не прекращалась; тогда, подумав, что в мешке передрались полозы, я решил их рассадить и, не долго думая, запустил в мешок руку. Тотчас меня что-то укололо в палец. Отдернув руку, я вытащил ее из мешка… вместе со щитомордником, который палец отпускать не пожелал. Вот тут-то я струхнул по-настоящему! Марк быстро отцепил щитомордника и водворил его в мешок, я высасывал кровь из ранки, периодически сплевывая, и лихорадочно думал о том, что будет дальше. Василий перетянул ремнем мою руку выше кисти и у локтя. Мы хотели надрезать укушенное место, но, как нарочно, ни у кого не оказалось ножа. Марк побежал в палатку и, когда мы пришли следом за ним, уже отыскал в своем рюкзаке кое-какие лекарства. Палец у меня к тому времени распух и начал болеть. Марк сделал мне две инъекции марганцовокислого калия, впрыснул еще что-то. Через полчаса посинела вся кисть, затем предплечье. Отек распространился и на плечо. Перепуганный Васька вертелся тут же, выполняя приказания Марка. И когда тот отвернулся, заговорщически подмигнул:

— Прими-ка лекарство от всех скорбей. — Васька достал алюминиевую фляжку, отвинтил стаканчик. Теплая водка была отвратительна, но я все же проглотил изрядную дозу.

Рассерженный Марк выхватил у меня стаканчик, обрушился на Ваську:

— Ты что делаешь?

— Как что? Лечу.

— Лечу! Тоже мне, врач выискался! Так в старину лечили, и, кроме вреда, от этого, с позволения сказать, «лечения» ничего не было. Понял, варвар?

Сообщение Марка не вызвало у меня особого энтузиазма. Ночью мне стало совсем плохо, болела рука, кружилась голова, казалось, что палатка то проваливается под землю, то взлетает к черному звездному небу. Сна не было, ноющие боли в спине и ногах не давали возможности уснуть.