Владислав Хохлов – У чёрта на куличках (страница 27)
– Красива, не правда ли? Это Мара.
Стало дурно, перед глазами всё поплыло. Желудок панически бился так же учащённо, как и сердце. В голову отдавал запах варева, принося с собой боль и тошноту.
– Хлебни, от этого станет легче. – Бражник вцепился в волосы на затылке Серёжи и запрокинул его голову. То, что было в стакане вылилось в рот, расплескавшись вокруг и заляпав лицо обжигающим и липким содержимым. – Считай это посвящением, мальчик.
Серёжа упал. Силы окончательно покинули его. Пляшущие перед глазами образы и пятна сменялись монструозными персонажами картин Иеронима Босха. Вот, Бражник был бледен и лыс, с зубами-пилами во весь рот; бабка на кресле – пульсирующим комом плоти; некоторые жители были самыми разными животными; а над камнем Неясыти стояла непомерно огромная тень, разрезающая своей макушкой облака. Изображения мелькали и угасали в эпилептическом припадке. Серёжа даже не заметил, как его вырвало.
– Я… домой… – прошептал он и закрыл глаза.
1 декабря 1988 года, день
Серёжа с самого утра лежал на печи. Впервые маленькая Вера проснулась раньше брата. Она даже была рада такой перемене, поскольку посчитала её тем, что стала более взрослой, – взрослые всегда просыпаются рано. Григорий всё ещё находился в странном коматозном состоянии. Изредка он просыпался, что-то бубнил себе под нос, делал глоток или два воды, что подносили к его губам, и снова возвращался в бессознательный плен.
Когда проснулась и Мария, начались постепенные приготовления к завтраку. Мать семейства уже была готова выйти в Неясыти и обратиться к бабушке Марусе за едой для семьи (иметь дело с Бражником она наотрез отказывалось, и для этого не требовались манипуляции дочери). Выйдя из избы, она сразу на пороге заметила новую корзину с пропитанием.
Ни Григорий, ни Серёжа так и не проснулись, ни через час, ни через два или три. Если с Бегловым-старшим ещё и был что-то более-менее понятно – человек в алкогольном бреду, и всё никак не мог из него выбраться (несмотря на всё странное и необычное отношение к своему мужу, Мария всё же беспокоилась за его здоровье). Младший оказался в аналогичной ситуации, что и его отец. Потеряв связь с реальностью, он просыпался и сквозь слипшиеся глаза звал кого-то: то выкрикивал непонятные имена, то звал на помощь и просил, чтобы его отпустили. Мать с девочкой пытались привести то одного, то другого, в чувства, но никакие собранные на скорую руку настойки, ни обычные тряпки с холодной водой не помогали. Сына мучили жар и кошмары, отца – бред и слабость.
Когда до полудня ничего не вышло, и обе женщины начали приближаться к краю отчаяния, – граничащему с безумием, – Мария оставила дочь одну и направилась в Марусе. Старушка не смогла прийти самостоятельно, но дала в руки нашатырь и какие-то другие мензурки. Увы, ни одна не помогла. Григорий и Серёжа оставались без сознания и днём, и вечером.
Может ли двигаться темнота? Искажаться или идти рябью? Когда он последний раз видел хоть что-то перед собой, то там была обнажённая девушка в котле, толпа одетых и голых людей, запах жжённой плоти и Бражник. Теперь ничего. Он понимал, что это сон. Думал так. Он пытался каждый раз оттолкнуть от себя эту мысль, освободиться от её уз, но ничего не выходило. В награду за лишённое зрение, его наделили другими ощущениями. Он видел звуки. Видел рябь темноты перед закрытыми веками, маленькую и незаметную дрожь, что послушно открывалась перед ним. Он ощущал жар, и не печи, а чего-то другого, чего-то могучего, древнего, покоящегося прямо в центре Неясыти. Это было само Неясыть, оно горело, говорило, взывало к нему. И от этого было невозможно убежать.
Как и в болоте, когда, находясь под водой парень слышал чей-то голос, – или ему казалось, что он слышал этот голос, – так и сейчас. Волны окружали его, как мощные и большие руки, сжимали его, стирая в пыль, ломая кости и иссушая. Это был зов.
– Мама, а что мы будем делать? – спросила Вера.
Мария посмотрела на дочь, потом на Григория и Серёжу. Что-то случилось, что-то страшное. На Григория тяжело было надеяться – когда он в первый раз пошёл к Бражнику, можно было уже сказать, что он
Однажды мама ей рассказывала одну маленькую сказку, про очень жадного волка, что снарядился в овечью шкуру и пошёл охотиться. Одной овечки ему было мало, и он шёл за другими, пока в конце не осталась последняя и самая изворотливая. Когда зверь открыл пасть, чтобы проглотить её, то обнаружил, что в шкуре той овцы находился другой волк, куда более крупный и жадный.
Именно эта сказка сейчас и повторялась у неё перед глазами, но с Григорием и Бражником в образах волков.
– Не знаю, милая.
– Они проснуться?
– Не знаю, милая.
Девочка помолчала и немного подумала. Её маму словно обуревал тот же шок или ступор, как брата и отца… только она находилась в сознании.
– Я не хочу, чтобы они так долго спали…
– Я тоже, милая.
– Бабушка Маруся не помогла?
– Нет, милая.
Мария смотрела в пустоту перед собой. За последние два дня, когда назад вернулся Григорий, её сознание будто пребывало где-то в другом месте. Действовала и говорила не она, а какая-то машина. Возможно всё это началось даже раньше… несколько дней назад, когда Гриша
Девочка обняла маму, но та никак не отреагировала. Во всей семье, незатронутой горем, несчастьем и кошмарами осталась только Вера.
Девочка поднялась и подошла к печи. Она неуклюже залезла на неё и обняла спящего брата. Она могла бы умолять о пробуждении отца, но брат всегда был для неё ближе.
– Пожалуйста, Серёжа, проснись. Ты нужен нам. Нам без тебя так трудно!..
«Они шепчут. Так много. Так приятно. Они хотят, чтобы я стал частью их, чтобы вёл их, был среди них. Не как друг или сосед, а как лидер. Но я не могу просто так это сделать. Мне нужно показать свои силы, свои намеренья. Я должен работать. Должен проливать кровь и пот. Я должен показать им, на что я способен, чего я готов добиться, что я готов отдать… Отдать им.
Это не просто какое-то желание, мимолётная хотелка, когда Вера просит игрушку из магазина или модное платье… нет… это долг, нужда, обязанность. Я должен сделать это. Должен!».
2 декабря 1988 года, полдень
Глаза ужасно болели. Очень странно, что первыми в Неясыти начали болеть именно глаза, а не руки или ноги, усердно занятые работой. Веки были такими тяжёлыми, точно сверху на них положили камни, и едва находились силы открыть глаза. Но Серёжа открыл их.
Его встретил пустой потолок с маленькой и одинокой паутинкой в углу. Паук должно быть давно умер, даже не оставив после себя потомство, и осталась только маленькая и безмятежная нить паутины…
Парень приподнялся на локти. Хоть он и лежал, и даже не помнил, сколько именно, но почему-то мышцы ужасно затекли, словно он проспал целые сутки. В избе было тихо и пусто.
– Мама? – спросил в пустоту юноша. Никто не дал ответ. – Вера?
Даже эхо в пустующей избе не откликнулось на зов. Стол не был накрыт, печь остыла, а одежда отсутствовала, словно все резко сбежали, оставив сына в полном одиночестве в Неясыти, как обещал Григорий.
– Папа? – выждав, всё же рискнул он. Молчание.
Серёжа спрыгнул на пол, едва не свалившись на слабых ногах, и поднялся во весь рост. Холодно. Внутри было чертовски холодно, и очень быстро он обнаружил, что дверь в сени открыта, как и дверь наружу. «Они действительно сбежали…»
Толком и не одевшись, даже не думая позавтракать, он вышел на улицу. Удивительно, но снаружи было даже теплее, чем внутри. Стоял день, и юноша был уверен, что сейчас первое декабря. Попыток связать ночное путешествие, продолжительный и мучительный кошмар, и пробуждение у него не было. Он и думать о них забыл, когда появился страх остаться в одиночку в проклятом Неясыти.
Он побежал вперёд, куда-то вперёд, даже не зная куда именно, быть может к машине, быть может, к Игорю или Камню, может даже к избе бабушки Жданы. Он надеялся догнать всех, пока они не ушли с концами, пока не оставили гнить его в этой умирающей могиле, пока она не превратится в очередное брошенное село. Он боялся стать таким же призраком, каким рано или поздно станет Неясыть. Ему показалось, что он плачет; что-то стекало по его лицу, неприятно щекоча кожу и вынуждая стереть стыд с щёк. «Будь мужиком!» – кричал отец. Нет, не сейчас, сейчас он просто хотел к ним. Хотел вернуть всё назад.
Оставив позади несколько халуп, Серёжа остановился. Горе и радость терзали его сердце. Он облегчённо выдохнул и стёр постыдные слёзы. Вера и Мария стояли недалеко от избы бабушки Жданы и измучено смотрели на то, как Григорий работал не покладая рук.
Работа приближалась к завершению, – по крайней мере так казалось юноше. Григорий уже снял несколько стёкол с других изб, и пытался установить их в новую. «Интересно, когда он проснулся?» – спросил сам себя Серёжа, но скорее удивлялся отдаче Григория, нежели вопросом, когда и как произошло его пробуждение. По неизвестной причине, что-то ударило его в голову и вернуло к первоначальной работе. Возможно, это были последние дни перед выездом из Неясыти. Последние дни изнурительной работы, и можно возвращаться домой.