Владислав Дорофеев – Докричаться до отца (страница 4)

Последние слова Волкодава, перед кончиной, жене: «Будь верной мне до конца. Выебу в хвост и гриву, если что не так, когда встретимся после смерти. Жди. Терпи. Это не конец. Все еще вперед».

И я верю, что это так и было.

Яков-Плотник, сын Дорофея, отец Гавриила

Яков/Иаков, сын Дорофея, – крещен на девятый день от рождения, в храме, то есть без матери, которой до сорокового дня вход запрещен в святое место. Яков по русскому закону родства по отцу – еврей, но крещеный, но уже не новокрест, в отличие от отца Дорофея. Его русская жена Софья была дочерью орловского помещика. Одно время университетской подругой Александра Ульянова, цареубийцы и старшего брата будущего Владимир Ульянова (Ленина), с которым Софья рассталась еще до его ареста и казни, разочаровавшись в дикой и грязной безнравственности и гордыне революционных террористов.

Софья ушла из дома менять самодержавие. Но не убивать царя! Софья плюнула старшему Ульянову в лицо. Буквально. Слава Богу! Нашелся хотя бы один человек, который плюнул ульяновскому отродью в лицо. И этот человек – моя прапрапрапрабабка Софья.

Откуда, вообще, эта тотальная неприязнь, отторжение и недоверие, к монархии и власти, охватившие просвещенную часть российского общества в конце 19, начале 20 веков? Откуда эта щемящая душу нечеловеческая ненависть к монарху, собственно, народу, идея которого, принцип реализации, выражен посредством монархии.

Отец Ульянова был генерал-губернатором, но женившись на еврейке Марии Бланк, лишился генерал-губернаторства и получил попечительство. Мать братьев Ульяновых Мария Бланк, была фрейлиной при царице, возможно, у нее был любовный роман с великим князем, к которому она ходила просить о помиловании сына. А ведь потом еще выйдет на сцену Владимир, в итоге отомстивший за старшего брата, расстрелом царской семьи, разрушение России не входило в его планы, это было следствием его борьбы и мести семье Романовых. По одной версий младшего брата в свое время отчислят со второго курса университета за изнасилование какой-то барышни, а не за протесты, согласно официальной советской биографии. Преступная психология у братьев Ульяновых в крови, впрыснута в состав крови.

Софья уехала на Урал, по найму, в школу учить детей. В дорофеевскую деревню она попала случайно, ездила по деревням собирать учеников. Она влюбилась в Якова первая. О чем сама и сказала Якову, не дожидаясь, пока он обратит на нее внимание, потому как петербургские уроки женского равноправия не были напрасными.

Якову к тому времени было двадцать три года. Он был высок, костист, носат, с огненными глазами и смольно черен. Софья была пухленькой барышней, с бездонными небесными глазами, потрясающей улыбкой, и, как бы сейчас сказали, сексуальным голосом. У Софьи была маленькая, изящная головка, рыжие волосы и брови дугой. Крепкие руки и цепкие пальцы. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда был огонь. И огонь этот не адов. В глазах судьбы.

Воли и характера Софье было не занимать, о чем говорил ее раздвоенный крепкий подбородок. Дорофея это и привлекло в невестке. Он, правда, поставил ей единственное условие – ходить в церковь, быть набожной, и воспитать детей с Богом в сердце. Ей, несостоявшейся бомбистке! Согласилась. Влюбилась в Якова.

Яков, как и Ефрем, стал мастером, в совершенстве освоил свое ремесло, но его материалом было дерево, а главным инструментом топор. В этом был его дар, проявленный очень рано, уже лет в пятнадцать он был известным в округе плотником. Совсем как Иисус, говаривала ему мать.

В отличие от Дорофея, который любил руководить и организовывать, Яков предпочитал индивидуальный труд. Он любил строить. Впрочем, своей строительной артелью, которую он организовал в неполные двадцать лет, он заправлял без особого напряжения. Яков построил несметное количество домов и мельниц в округе. К нему приезжали заказчики со всей губернии. Обращались уважительно – «Яков Дорофеич»!

Яков построил дом, в котором семья встретила двадцатый век, пережила три революции и выдержала две мировые войны. Неохватный пятистенок, с неясным запахом олив, травы, земли и моря, молельной комнатой без окон и небольшим иконостасом.

Яков был молчалив. Сохранилось в памяти рода его любимое выражение – «Ум дома – в отце, сердце дома – в матери».

По последней в девятнадцатом столетии переписи вышло, что в деревне жили сто семьдесят четыре землевладельца, со своими семьями и хозяйством. А всех душ вместе с младенцами, женщинами и стариками там благополучно проживало семьсот сорок человек.

К тому времени Яков родил Гавриила. В тот же год родился поэт Владимир Маяковский. Шел 1893 год.

Новорожденный Гавриил был белобрыс. Дорофей умилился, а Елена расстроилась, поскольку хотела черненького.

После рождения Гавриила Дорофей рассказал Якову родословную до Авраама. Яков не спал всю ночь. Пошел к реке, искупался. Август был на исходе, ночи стали длиннее. Долго сидел у воды. Затем до восхода солнца молился у материнской Богородичной иконы.

Омытый любовью, Яков встал с колен, поклонился, вышел во двор, простер руки восходящему солнцу и запел песню, которой его научил Дорофей. Дорофей говорил ему, что рождественскую песню мужчина поет, когда постигает правду и любовь.

Сохранилась фотография Якова. Послереволюционная, сделанная перед самой смертью. Пробивающий время и пространство сильный взгляд человека, знающего себе цену. Во взгляде нет страха, есть непримиримость. Умер Яков ровно через девяносто лет после рождения Дорофея. Яков захлебнулся от ненависти к большевикам. Его отпели в деревенской церкви. А на следующий день приехал большевистский негодяй из коммунистического райкома-горкома-обкома и закрыл храм в деревне.

Шел 1927 год. Похоронен Яков на деревенском кладбище, могила не сохранилась.

Могилы Ефрема, Дорофея, Якова растворились в земле. Некуда прийти коленопреклоненно помолиться об их душах.

Гавриил-Лошадник, сын Якова, отец Симона

Гавриил, сын Якова/Иакова, внук Дорофея и правнук Ефрема, был записан русским. Первым из рода. Почему? Никто не знает. Потому как по русским законам наследования, по отцу он родился евреем. Хотя на вопрос – зачем? – ответ найти можно. Отличительной внешней особенностью Гавриила были роскошные усы, которые так любила его бесценная жена, единственная на всю жизнь зазноба, Вера, важнее ее были только лошади, душу которых он понимал, сильнее человеческой.

Гавриил от рождения был нетерпим и эмоционален. Еще он любил жену Веру. И это была его главная мысль и страсть в жизни. Вера любила молиться и балагурить. Любовь у них была неистовая.

Когда Гавриил объяснился в любви к Вере, он сказал: «Ты удивительная. Ты нежная, пытливая, требовательная и решительная. Тебя нельзя не полюбить. Ты красивая».

У Веры была маленькая, изящная головка, длинные волосы, и брови дугой. Крепкие руки, длинные и цепкие пальцы. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда был огонь. И огонь этот не адов. В глазах судьбы. Вера оказалась еще и удивительно сильна духом.

Гавриил проходил военную службу, в Тюмени, где до сих пор на берегу реки Туры сохранились каменные казармы, в которых жил Гавриил. Это через реку наискосок от Свято-Троицкого монастыря, что на высоком берегу над Турой. Потосковав полгода, в самые крещенские морозы, Вера поехала к мужу в Тюмень на санях. С Урала, территории нынешней Башкирии, в Западную Сибирь, в Тюмень. Нет женских сил терпеть. Несколько сотен километров. В санях!

Конечно, дороги тогда были. Вранье, что имперская Россия была медвежьим углом, диким. Медвежьим, возможно. Но в любую точку той страны можно было тогда доехать соответствующим времени транспортом, по дорогам, которые соединяли части огромной империи в единое целое, паче зимой, за Уралом, в Сибири, с устойчивым снежным покровом и зимниками. И это были не просто пробитые и укатанные случайными проезжими зимники, это были трассы. Не знаю, что тогда использовали в тайге, в степи в качестве насыпного материала при строительстве, прокладывании и устройстве дорожного полотна, но через определенное количество десятков километров по имперским трассам обязательно стояла почтовая станция, с готовыми лошадьми для почтовой и другой государственной надобности, и постоялым двором, где обычным путникам можно было накормить лошадей и получить за небольшие деньги нормальную еду и ночлег, чтобы на следующий день поутру отправиться в путь и засветло успеть доехать до следующей станции.

Это сейчас от Уфы до Тюмени по железной дороге примерно ночь пути, то есть около полутысячи километров. Тогдашняя зимняя трасса проходила более коротким путем, но, конечно это все равно сотни километров в одиночестве, ведь это же не городская улица с двухсторонним движением.

Вот любовь! Они не могли друг без друга. Усатый Гавриил, – он всю жизнь ходил с усами, – несколько ночей, пока лошадка откармливалась и отдыхала перед обратной дорогой, бегал к Вере через забор по ночам в самоволку. Они любили друг друга в санях, на сене. Вера стонала, хотя больше это было похоже на молитву сокровенную, без слов, лишь сердцем.