Владислав Борисевич – Сердце леса (страница 1)
Владислав Борисевич
Сердце леса
«Чтобы спасти свой народ, она должна объединиться с его проклятием»
Глава 1. Проклятие
Воздух в Заповяти был густым и сладковато-кислым, им невозможно было надышаться. Он вязкой пеленой висел над деревней, сотканный из запаха гниющих яблок, дыма и человеческой безысходности. Яблоки не уродились в этом году. Как и рожь. Как и ячмень. Как всё, к чему прикасалась рука человека. Арина медленно разогнула затекшую спину, провожая взглядом чахлые, пожелтевшие огороды. Каждый прожитый день ощущался как тяжелый камень, положенный на душу. Из открытого окна избы напротив доносился ровный, влажный кашель – болел маленький Мишка, сын кузнеца. Лекарство из мать-и-мачехи и подорожника почти не помогало. Почти – но не совсем. В этом «почти» и теплилась вся её жизнь, упорная и безнадёжная.
«Опять у своей вороньей колдуньи околачиваешься?» – просипел проходивший мимо мужик с топором. Он не сказал это со зла – просто констатировал. Её одиночество. Её чуждость. Она была внучкой той самой Ведьмины, что сгорела в собственной избушке на краю леса лет десять назад. Сгорела «случайно». После того как старейшина обвинил её в том, что корова отелилась мертвым теленком.
Арина не ответила, лишь сильнее сжала в пальцах глиняную кружку с отваром. Её руки, покрытые тонкими серебристыми шрамами от серпа и царапинами от ежевики, знали свое дело. Руки верили, что могут помочь. Голова уже давно сомневалась, а сердце истончилось от постоянной, тихой обиды.
В деревню, нарушая унылую, гнетущую тишину, вкатился нарядный тарантас. Из него, сверкая сапогами, вылез Степан Игнатьевич. Бывший нищий, а ныне – купец второй гильдии. Он окинул взглядом убогие избы, скудные, выцветшие огороды и качнул головой с таким видом, будто это лично его обокрали.
«Ну что, допроклятались? – голос его гремел, слишком громкий и чужеродный для этой угасающей деревни. – Лес ваш душит, а вы молитвы шепчете да травки пьете! Я ж говорил – моим дровосекам тут работа найдется! Расчистим поляну – и солнце взойдет, и земля дышать начнет! И деньги в казну пойдут!»
Старейшина Лука вышел к нему навстречу, сухой и сморщенный, как прошлогодняя картофелина.
«Не торопись, купец. Лес не любит торопливости. Он… мстительный».
«Мстительный! – фыркнул Степан. – Сказки для баб да ребятни! Я вам прогресс привез, Лука, а вы мне про месть! Я из этой грязи сам себя, голыми руками, вытащил! И вас вытащу, хоть силком!»
Арина наблюдала за этим, и сердце её сжималось. Степан был слеп. Он не видел, как чахлый березняк за околицей косится на деревню скрюченными, будто в судороге, ветвями. Он не слышал, как по ночам из Чащобы доносится не вой волков, а странный, скрежещущий шепот, от которого кровь стынет в жилах. Он чувствовал только деньги. И это было страшнее любого лешего.
Она отнесла отвар Мишке, получила в благодарность краюху черствого, почти каменного хлеба и побрела к себе. Мимо сгоревшей избушки бабки. Пепелище давно заросло лопухами и крапивой, но Арина каждый раз чувствовала здесь одно и то же – ледяную, ни на чем не основанную уверенность, что старуха была права. Лес был жив. И он был в ярости. Не от злобы, а от боли, как загнанный зверь. Бабка говорила, что когда-то был Договор. Но люди его забыли, а лес – нет.
Вечером старейшина Лука пришел к её порогу. Лицо его было землистым, серым, как пепел.
«Аринка… Дела хуже некуда. Ребенок кузнеца… не выдержал. И у Брошки корова издохла. Ни с того, ни с сего».
В его глазах читался не вопрос, а приговор. Они искали виноватого. И он был перед ними. Удобный, как всегда.
«Лука… – начала она, но комок подступил к горлу. Что она могла сказать? Что это не её вина? Они не стали бы слушать.
«Молчи! – прошипел он, и в его голосе послышалась старая ненависть, знакомую с детства. – Твои травки не помогают. Твоя бабка навлекла гнев лесного. И ты… ты такой же крови. Проклятой».
Он не сказал, что будет дальше. Не надо было. Она знала. Сначала шёпот за спиной. Потом камни в стену. Потом – «случайный» пожар. История повторялась, увлекая её на дно.
Дверь закрылась. Арина осталась одна в сгущающихся сумерках, под присвист налетающего с Чащобы ветра. Ветер принёс запах хвои, влажной земли и чего-то ещё… горького, древнего, как сама смерть. И одиночество. Всепоглощающее, леденящее одиночество.
И тут она это поняла. Окончательно и бесповоротно. Спасать деревню было некому. Некому, кроме неё. И не от купца, не от голода. От самого леса. От той тьмы, что они сами породили своим страхом и забывчивостью.
Решение пришло не как озарение, а как единственный оставшийся на столе крошечный, заплесневелый кусочек хлеба. Страшно. Безумно. Но другого не было. Бежать было некуда. Это был её дом. Или могила.
Она вошла в избу, достала из сундука платье бабки – темное, выцветшее, без единого узора, и надела его. Ткань пахла дымом и сушеными травами. Потом взяла свой нож-закос, мешочек с горстью соли и пучок сушеного зверобоя – на удачу, которой ей вечно не хватало.
Она шла через спящую, отвернувшуюся от неё деревню к реке Ужице, за которой начиналась настоящая тьма. Шла предложить сделку тому, кого боялись больше чумы и мора. Духу Леса. Мстительному Чернобогу.
Её сердце колотилось где-то в горле, а во рту пересохло от страха. Но руки не дрожали. В них был лишь холодный, отчаянный ужас и стальная решимость идти до конца.
Она перешла реку в запретном месте, где не было ни мостков, ни плота. Ледяная вода обожгла лодыжки, словно пытаясь отбросить назад, в мир людей, который её отринул.
И вот она стоит на том берегу. Позади – мир, предавший её. Впереди – Чащоба. Дышащая, живая, враждебная. Темнота под сенью деревьев казалась абсолютной, густой, как смола.
Первый шаг в папоротник был самым трудным. Сердце замерло.
«Ну что ж, – прошептала она самой себе, сжимая в кулаке оберег из зверобоя. – Поищем правды у самого дьявола. Или смерти. Всё равно уже нечего терять».
Глава 2. Сделка
Шаг за шагом Арина погружалась в чащу. С каждым шагом мир людей оставался позади, словно его затянула густая, серая пелена. Свет луны, такой яркий над полем, здесь едва пробивался сквозь спутанный полог ветвей, разбрасывая по земле бледные, словно прокаженные, пятна. Воздух загустел, его было трудно втягивать в легкие – не от сырости, а будто сам лес нехотя впускал ее в себя. Он пах не просто сыростью и хвоей, а старой кровью, перегноем из вещей, которых не должно быть, и медным привкусом грозы, что никогда не разражалась.
Здесь было тихо. Слишком тихо. Ни стрекотания сверчков, ни уханья совы. Лишь навязчивый, едва уловимый шепот, словно кто-то ползал по коре деревьев и скреб по ней сухими пальцами, бормоча чужие, непонятные слова. Арине то и дело чудились движения на периферии зрения – мелькание чего-то бледного и тонкого, слишком гибкого и быстрого, чтобы быть веткой. Сердце ее бешено колотилось, и каждый нерв был натянут как струна.
Ветви цеплялись за ее платье, как пальцы, не желающие отпускать. Папоротники, похожие на распахнутые зеленые пасти, хлестали ее по ногам. Она шла, ориентируясь лишь на внутреннее чутье, на тянущее чувство, что источник всей боли и ярости – там, в самом сердце этого кошмара. Мысли путались, в голове стучало лишь одно: «Иди. Иди. Другого пути нет».
Внезапно земля ушла из-под ног. Она провалилась по колено в черную, вонючую жижу, из которой на поверхность пузырился болотный газ. Это была не просто трясина. Это была рана. Гниющая, смердящая рана на теле леса. Арина, превозмогая отвращение и накатившую панику, вытащила ногу. Сапог с противным хлюпающим звуком высвободился из хватки трясины. С каждого шага за ней тянулся шлейф этого ужасного запаха. Слезы бессилия и страха подступали к глазам.
Именно тогда она услышала Смех.
Не громкий, не злой. Сухой, потрескивающий, как горение сырых веток. Он доносился откуда-то сверху.
«Чьи это такие спелые да сочные ножки в нашу трясину бултыхаться пришли?» – проскрипел голос, и с ветки старой ольхи, низко нависшей над тропой, свесилось нечто.
Это было маленькое, сморщенное существо, похожее на обгорелую ветчину. Длинные, до самого болота, руки, крючковатые пальцы, и огромные, совершенно круглые и пустые глаза, в которых не отражалось ничего, кроме тьмы. Кикимора.
«Не бултыхаться, а ищу я Хозяина этих мест, – сказала Арина, вжимаясь в плечи и стараясь, чтобы голос не дрожал. Она вспомнила бабкины сказки. С нечистью надо говорить уважительно, но без страха. Страх – это еда для них. – Проводи меня к нему. Я пришла говорить».
Кикимора склонила голову набок с противным хрустом.
«А подарочек мне есть? А гостинец для болотной хозяйки? За бесплатно-то кто ж будет по лесу незваных водить?»
Арина, не глядя, сунула руку в мешочек и вытащила краюху хлеба, полученную от кузнечихи. Кикимора схватила ее с жадным, булькающим хихиканьем и мгновенно исчезла в темноте, оставив после себя лишь запах тины и грибной плесени.
Дорога, как по волшебству, стала чуть яснее. Тропинка, почти незаметная, повела ее вглубь, к огромному, черному дубу, стоявшему на небольшом островке суши посреди все того же болота. Под ним было пусто. Ни травы, ни мха. Голая, утоптанная земля, будто выжженная кислотой.
И тут шепот прекратился. Смолкли все звуки. Давление в ушах стало таким, что Арина чуть не вскрикнула. Воздух сгустился и пополз к дубу, закручиваясь в воронку из теней и опавших листьев. Ей стало нечем дышать.