Владислав Белый – Третий. Код Врангеля (страница 1)
Владислав Белый
Третий. Код Врангеля
Глава 1
Ан-22 «Антей», тяжёлый транспортный исполин советского неба, не летел – он умирал в разреженной арктической агонии. Его могучие турбовинтовые двигатели, обычно ревущие победную песнь советской инженерной мысли, теперь хрипели и надрывались, выплёвывая в стылый воздух клубы чёрного, маслянистого дыма, который тут же разрывало ледяным ветром. Фюзеляж, этот длинный цилиндр из дюралюминия и напряжения, содрогался в конвульсиях, попадая в воздушные ямы, которые казались не просто карманами турбулентности, а провалами в саму ткань реальности. Каждый удар, каждый скрежет отзывался в костях, в зубах, в самых подкорковых глубинах страха. Казалось, что самолет – не машина, а живой, истекающий соляркой и страхом зверь, заблудившийся в бескрайней, безразличной белизне.
Следователь Голубев, примёрзший к ледяному иллюминатору, наблюдал, как внизу раскинулся конец света. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий. Остров Врангеля. Белое царство, где понятия «жизнь» и «смерть» теряли всякий смысл, уступая место вечности оледенения. Торосы, вздыбленные чудовищным давлением льда, были похожи не на волны – на окаменевшие органы какого-то титанического, давно умершего существа. Их гребни, острые как бритва, отбрасывали синеватые, неестественно длинные тени. И эти тени… они двигались. Не просто удлинялись от низкого полярного солнца, а жили своей собственной, зловещей жизнью. Они перетекали по ослепительной белизне, сливаясь и разделяясь, образуя сложные, геометрически безупречные узоры: три концентрических круга, спирали, уходящие в бесконечность, угловатые руны, от которых слезились глаза и сжималось горло. Голубев потёр веки, смахнув иней с ресниц, но видение не исчезало. Оно было реальнее, чем дребезжащая под ним палуба.
– Через двадцать минут посадка на острове Врангеля! – голос пилота, словно из-под толщи воды, едва пробивался сквозь вселенский грохот моторов и навязчивый, сводящий с ума металлический скрежет, доносящийся из хвостовой части. Звук был отвратителен – не механический, а почти органический. То ли ломаются стальные тросы управления, то ли гигантская циркулярная пила режет лист жести, то ли… то ли это скрежещут по обшивке чьи-то зубы. Огромные, острые, ледяные.
Рука Голубева машинально, по старой, въевшейся в мышечную память привычке, потянулась к твёрдому, знакомому холоду у подреберья. Кобура «Макарова». Шершавая кожзамовая рукоять идеально легла в ладонь. Холод металла сквозь кожу был единственной реальной, осязаемой точкой в этом катящемся в ад металлическом гробу. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять подкатывающую к горлу тошноту, и снова ощутил тот самый коктейль запахов, что преследовал его с самого взлёта. Авиационный керосин, едкий и резкий. Озон, пахнущий грозой после молнии. И что-то ещё. Сладковато-приторное, гнилостное, как разлагающаяся плоть, щедро приправленная мёдом. Запах трупного цветка, пробивающийся сквозь техногенную вонь. От него першило в горле и мутило сознание.
Его взгляд упал на два ящика, принайтованные к противоположным креслам. Деревянные, грубые, с новой, кривой маркировкой, нанесённой чёрной краской: «Медикаменты. Осторожно, стерильно!». Слишком новые для этого ветхого самолёта, слишком кривые буквы для армейского груза.
– Вы проверяли груз? – Голубев, пересилив себя, оторвался от иллюминатора и наклонился к пилоту, перекрикивая гул. Он не указал пальцем, лишь кивком обозначил подозрительные ящики.
Пилот медленно, словно с огромным усилием, повернул голову. Его лицо было серым от усталости, кожа – пергаментной, обветренной. Жёлтые, пропитанные никотином и страхом зубы обнажились в подобии улыбки. Но самое жуткое были его глаза. Зрачки неестественно расширены, чёрные, бездонные, будто он только что вышел из кромешной тьмы и они ещё не успели адаптироваться к скудному полярному свету.
– Это не мое дело, товарищ. Мы только доставляем. – Голос пилота был хриплым, проржавевшим. Он резко дёрнул штурвал, выравнивая самолёт после очередной пробоины в воздухе. – Хотя… в прошлом рейсе один такой же ящик… открылся.
Его слова утонули в новом витке турбулентности, более сильной, чем предыдущие. Самолёт качнуло, и одно из ящиков сорвалось с места, с грохотом ударившись о пол. Крышка отскочила. Изнутри высыпались и покатились по наклонному полу десятки, сотни желтых гильз. 9-мм патроны. Совсем не стерильные. Совсем не медикаменты. Они переливались в тусклом свете аварийных ламп, как металлические жуки, выползшие на свет.
Сердце Голубева ёкнуло, отозвавшись холодной волной в животе. Он молча, под пристальным, пустым взглядом пилота, стал собирать рассыпавшиеся патроны, засовывая их обратно в ящик. Пальцы плохо слушались, онемевшие от холода и сжавшего горло предчувствия.
В нагрудном кармане его утеплённого кителя жгло как раскалённый уголь. Не физически, а метафизически. Конверт с назначением. Он знал его текст наизусть, выучил за долгие часы этого рокового перелёта, вновь и вновь перечитывая казённые фразы, пытаясь разглядеть между ними истину: *«Следователь Голубев М.А. направляется на станцию «Полюс-13» для расследования исчезновения трёх сотрудников. Официальная версия – нарушение техники безопасности…»*
Нарушение техники безопасности. Да. Именно так. Только вот фотографии, мельком показанные в кабинете начальника с таким странным, избегающим взглядом, кричали о другом. Три трупа. Вернее, три тела, ибо разложения почти не было – арктический холод законсервировал их в момент смерти. И у всех троих отсутствовали глаза. Не вырванные в порыве ярости или безумия, не выклеванные птицами. Аккуратно, почти хирургически извлечённые. На их месте зияли идеально круглые, тёмные, сухие впадины. И на шее каждого, чуть ниже линии воротника, – крошечный, аккуратный синяк. Формой напоминающий молодой месяц. Совершенно идентичный тому, что был на шее его отца на посмертной фотографии, сделанной тридцать лет назад в этом же самом проклятом месте.
Самолёт снова резко клюнул носом, и Голубев вцепился в подлокотники, чувствуя, как внутренности подкатывают к самому горлу. Сквозь заиндевевшее стекло внизу уже проступала чёрная точка, постепенно принимающая форму.
– Не нравится? – Пилот хрипло хихикнул, и этот звук был до неприличия похож на тот самый скрежет из хвоста. – Это ещё цветочки, товарищ следователь. В прошлом месяце тут «Ил» наш, почтовый, размазало по торосам. Как варенье. Нашли только часы командира. – Он бросил быстрый, нервный взгляд на свои собственные, потрёпанные наручные часы. – Стрелки замерли. На трёх часах. Точнее – на трёх часах, трёх минутах и тридцати трёх секундах.
Голубев промолчал, снова прильнув к иллюминатору. Чёрная точка росла, превращаясь в станцию «Полюс-13». С высоты она напоминала не научную базу, а детский рисунок, исполненный рукой безумца. Три жёлтых, покосившихся барака, расположенных в форме небрежного, но неоспоримого треугольника. Полая, ржавая радиовышка, больше похожая на распятие на фоне бледного неба. Следы гусениц вездеходов, которые не просто петляли, а образовывали вокруг станции сложный, лабиринтообразный, явно ритуальный узор. И снова тени. Они ложились под невозможными, сбивающими с толку углами, будто солнце светило не с одной стороны, а сразу с нескольких, отбрасывая несколько солнц в этом ледяном аду.
– Вы часто летаете на эту станцию? – спросил Голубев, стараясь вложить в голос металл служебной командировки, а не робость застигнутого врасплох зверька.
Пилот резко обернулся. Его и без того широкие зрачки расширились ещё больше, поглощая радужку целиком.
– Чаще, чем хотелось бы, – его голос упал до шёпота, едва слышного сквозь вой двигателей. – Они всегда отправляют троих. Всегда забирают троих. И всегда… – Его слова утонули в оглушительном реве, когда самолет, содрогаясь всем телом, пошёл на снижение.
Голубев прижался к стеклу, стараясь разглядеть детали. И в этот момент, под определённым, прощальным углом, он увидел это. Торосы вокруг станции, эти хаотичные на первый взгляд нагромождения, складывались в чёткий, неоспоримый узор. Три концентрических круга, расходящихся от центра, где стоял один из бараков. Узор был гигантским, циклопическим, видимым только с высоты птичьего полёта и только под этим единственным углом. Стоило самолёту качнуться, изменить траекторию, как иллюзия разрушалась, и снова была лишь белая, безумная пустота. Но он видел. Он знал. Это было приглашение. Или предупреждение.
Ан-22 с оглушительным рёвом пронёсся над самым гребнем ледяного хребта, и до боли знакомый, сладковато-гнилостный запах suddenly ударил в нос, смешавшись с запахом страха и солярки.
✦ ✧ ✦
Глава 2
Ледяной ветер, встретивший Голубева на выходе из раскалённого грохотом чрева Антона, был не просто порывом воздуха низкой температуры. Это была материальная субстанция, сплетённая из миллионов острых, невидимых стальных игл, каждая из которых была нацелена на обнажённые участки кожи, стремясь не охладить, а пронзить, впиться в плоть и добраться до самых костей. Воздух вырвался из его лёгких с хриплым, неестественным звуком, будто кто-то вырвал у него из груди не кислород, а саму душу. Морозный туман, поднятый винтами, клубился вокруг, как призрачная хорея, медленно оседая на обшивку самолета, тут же превращаясь в толстый, грубый слой изморози.