Владислав Бахревский – Шахир (страница 5)
— Но святой не может убивать! — Махтумкули вскакивает на ноги.
— Сядь, мой сын, — приказывает Азади. — В ученом споре нужно сохранять спокойствие. Противник не должен понимать тех чувств, какие ты испытываешь.
Махтумкули садится.
— Я знаю, что нам хотел сказать учитель рассказом о Ниязкули-халыпе! — сияет Гюйде. — Я догадался, учитель!
— Скажи.
— Главное в жизни вера! Ишаны плохо верили, а Ниязкули-халыпа верил хорошо.
— Ты прав, Гюйде. Показная вера ишанов не дала им силы в споре с Ниязкули-халыпой. Ты понял теперь, Махтумкули?
— Учитель, ты говорил, что мы должны говорить правду. Мне жалко человека, убитого святой силой.
— Ты что же, хочешь, чтоб ишаны одержали победу над святым?! — сердится Гюйде.
— Нет, не хочу. Но мне жалко человека…
— Погуляйте немного, — прерывает опасный спор Гарры-молла.
Ученики выбегают на улицу. Акмурад дергает Махтумкули за рукав халата:
— Бежим до Сумбара! Кто первым коснется рукой воды, тот победитель.
Они мчатся к реке, и Махтумкули, привыкший бегать по горам, не знает усталости. Акмурад отстает.
— Давай прыгать через кусты! — тотчас предлагает он и перепрыгивает через колючую ежевику.
Махтумкули разбегается, взлетает в воздух, но одна нога цепляет за кусты, и он со всего размаха падает на колючую перину.
— Я победил! — кричит Акмурад. — Я победил!
После уроков Махтумкули спросил у отца:
— Акга, я трижды соревновался с Акмурадом. Мы стали с ним бороться, и я победил его. Мы побежали с ним наперегонки, и я победил, но когда мы стали прыгать вверх, почему-то победил Акмурад.
— Сынок, — улыбнулся Азади, — это неспроста. Вот, подумай сам. Пока ты стоял на земле, боролся, бегал, ты был непобедим, но стоило тебе оторваться от земли обеими ногами, и ты оказался беспомощен. Запомни, сынок, мы — гельмишеки. Мы пришли из страны землепашцев. Земля — наша надежда и защита. В небе у нас защиты нет, сынок. Но на земле нас не одолеть. Я скоро поеду за семенами пшеницы и думаю взять тебя с собой, сынок. Вернутся наши из похода, и мы поедем.
Гарры-молла Довлетмамед Азади поднимался до зари и шел с кетме́нем на поле, отводил воду из арыка, смотрел всходы на своей земле и на земле семей, из которых мужчины ушли в поход.
Когда гоклены вернулись из степей в Геркез, Азади уговорил Чоудур-хана и других знатных воинов подождать три дня с набегом. За эти три дня мужчины вспахали по Сум-бару земли и посеяли пшеницу. Воины были недовольны, они заботились о внезапности своего нападения, но Азади возражал горячим головам:
— О какой внезапности вы говорите, если не знаете, где сейчас Ханалы-хан и сколько у него людей. Пусть наши лазутчики, пока мы работаем на земле, разузнают о силе хана Гургена. А вот его лазутчики, которые наверняка нас выследили, принесут Ханалы-хану весть, что мы вернулись в горы не воевать, а сеять хлеб. Это притупит осторожность хана и его нукеров.
С поля Азади шел в горы, к родникам, вокруг которых он сажал дыни, арбузы, тыкву, джугару[21], лук, морковь.
Он давал охочим до земли людям семена, и те тоже разводили вокруг родников огороды.
В то утро Азади ушел смотреть свои посадки, а Махтумкули угнал овец в любимое гранатовое ущелье.
Мальчик сидел, наигрывая на гюйдуке[22] веселую песенку, потому что хорошо было в родных местах.
— Эн! Эй! — тихонько окликнули его.
Махтумкули подумал, что это Акмурад, и сделал вид, что не слышит.
Из-под чьих-то легких, быстрых ног посыпались в ручеек камушки.
Махтумкули обернулся: в двух шагах от него стояла жена Мухаммедсапы Акгыз.
— Беги за отцом, приехали сборщики налогов.
Акгыз говорила, прикрывая рот рукой. Махтумкули видел, как влажно сверкают ее ровные белые зубы, но на губах сухая корочка сильного страха.
«Она прекрасна, — подумал Махтумкули. — Она как цветок граната».
Отец работал в соседнем ущелье, за невысокой горной грядой.
— Сборщики налогов? — удивился Аэади. — Но им еще не время. О аллах, далеко ли от дома наши аскеры? Как они нужны теперь здесь. Нынче что сборщики, что набег кызылбашей.
В ауле стоял плач и крик. Возле мектеба нукеры разложили огонь и поджаривали сразу трех баранов.
Азади вошел в кибитку. На его учительском месте сидел главный сборщик налогов. Шумно посасывая, он пил верблюжий чал[23]. Не поглядев на Азади, потянулся рукой к хурджуну[24], достал ярлык, кинул перед собой.
— Приветствую тебя на земле гокленов, — сказал Азади, усаживаясь на ковер и поднимая ярлык.
В кибитку входили нукеры, складывали возле сборщика налогов тяжелые женские украшения.
— Это — аламан или вы собираете налоги? — спросил Азади.
— Баранья башка! Ты молла или черная кость? Читай ярлык!
— Я боюсь, что глаза обманывают меня. Здесь написано: взять с каждой семьи по тридцать баранов.
— По сорок, молла.
— Здесь написано — по тридцать.
— А ты читай — по сорок, не то мы и с тебя возьмем сорок.
— Но ведь у многих людей не больше двух-трех десятков овец.
— Вот мы и берем серебром.
— Это — аламан!
— Молчи, старый дурак!
— У меня другое имя. Меня зовут Довлетмамед Азади, а еще люди называют меня Гарры-молла.
— Как бы им не пришлось тебя оплакивать, старик!
— Послушай, великий аскер! Я не берусь обсуждать указ шаха. Видимо, шах невзлюбил наш народ или гоклены чем-то прогневили его величество, но почему ты, исполняющий повеление, смотришь на гокленов как на своих врагов?
— Сборщик налогов не ведает жалости. Жалостливым величайший из величайших Надир-шах выжигает глаза, рубит головы и из этих голов складывает башни. Ты знаешь, темный человек, что светлейший из светлейших Надир-шах на Мерв наложил налог, равный восьмистам пятидесяти тысячам туманов!
— О аллах, помоги туркменам!
Сборщик налогов засмеялся.
— Пошел вон, хлопающий ослиными ушами! Да втолкуй своим, чтоб сегодня же каждая семья пригнала нам по сорок баранов, завтра им придется уже дать нам по сорок два. Каждый день промедления будет вам стоить два барана. Мои нукеры едят много и сладко.
Азади ушел в свою кибитку и что-то писал, громко выкрикивая отдельные слова: домашние старались не попадаться ему на глаза — Азади сочинял стихи.
Возле его кибитки собрались старики и подростки, все те, кого не взяли в поход на кызылбашей.
— Он сочиняет стихи, — сказала людям Оразгюль.
— Мы подождем, — согласно кивали бородами старики. Азади сам вышел к людям, позвал в кибитку.
— Я знаю, зачем вы пришли. Вот послушайте, что я сочинил в ответ на деяния шаха и самоуправство сборщиков: