Владислав Бахревский – Шахир (страница 2)
Лучшие мастера варить плов устанавливали котлы, раскладывали хитроумно дрова, чтоб не испортить огнем свадебного кушанья.
Молодые джигиты резали лук и морковь для плова, забивали кур — жених обязательно должен отведать куриного плова.
Большому быть тою. Женится старший сын Гарры-моллы Довлетмамеда Азади. Недаром один человек носит три имени. Довлетмамед — добрый семьянин и сосед, землепашец и известный на весь Атрек ювелир. Гарры-молла — суровый мусульманин, судья, которого невозможно подкупить, и самый знающий учитель во всем Туране. Азади — шахир, его поэмы славят улемы[5] Хивы, Бухары, Сера́хса, Гурге́на, Мешхе́да, песни Азади поют гоклены и йомуды.
Праздник семьи Гарры-моллы Довлетмамеда Азади — праздник всего рода геркезов.
Меньшой брат жениха, Махтумкули, не растерявший в бурю баранов, найденный и спасенный только вчера ночью, получил спросонок от хозяина праздника, от Мухаммедсапы́, халат из персидской ткани и белый тельпек.
Он очень понравился себе в праздничной одежде, но еще больше женщинам: бабушка, мама, сестра, соседки ахали, всплескивали руками, просили повернуться, и, не выдержав всеобщего восхищения, Махтумкули сбежал с глаз долой и укрылся на вершине древнего кургана. Затаясь, он смотрел сверху на шумный, расцветший яркими женскими платьями аул.
Вот его мама Оразгю́ль. Она стоит у кибитки прекрасной Акгы́з.
Махтумкули закрывает глаза и старается «увидеть» невесту, но в аул въезжает всадник, его встречают радостными криками. Это приехал бахши[6]. На свадьбе будет много песен и музыки.
Уже прибыл Дурды-шахир, друг отца. Шахиры будут слагать стихи, восхваляя красоту Акгыз. У Махтумкули сердце бьется быстро и громко: он тоже ищет лучшие слова для невесты брата.
Нужно было сочинить хотя бы еще четыре строки, но на дороге, идущей с Копет-Дага, показалось множество всадников. Едут гости издалека. Махтумкули сбежал с кургана смотреть прибывших.
В ауле его окружили мальчишки.
— Ай, какой халат!
— Ай, какой тельпек!
Они дотрагивались до одежды Махтумкули с такой робостью, словно он был почтенный яшули.
— Гюйде́! — крикнул Махтумкули своему ровеснику и главному сопернику в играх. — Ты говорил, что положишь меня на лопатки. Попробуем?
Гюйде попятился.
— Ты боишься меня?
— Я не боюсь, но у тебя такая одежда!
— Раз говорил, держи слово. — И Махтумкули сам подошел к товарищу.
Они схватились и упали в мягкую пыль. И катались, не в силах одолеть друг друга.
— Кто посмел в мой светлый день затеять драку? — загремел над борцами громкий, но совсем не сердитый голос.
Махтумкули и Гюйде отпустили друг друга и увидали, что это сам Мухаммедсапа, а с ним молодой джигит, одетый словно эмир.
— Дорогой мой Чоуду́р-хан, это и есть Махтумкули, — показал Мухаммедсапа на своего братишку. — Ай, какой халат! Ай, какой тельпек!
Махтумкули сдернул с головы ставшую пятнистой белую шапку и ударил себя по груди и бокам, стряхивая пыль.
— Я слышал, ты сочиняешь стихи, — сказал Чоудур-хан. — Верно, у шахира Азади и сыновья должны быть шахиры.
— О друг мой! — засмеялся Мухаммедсапа. — Аллах не стал делить клад между тремя, он весь вручил его одному, нашему меньшому.
— А знакомо ли тебе ремесло твоего деда, потники и уздечки которого славились на весь Атрек? — спросил Чоудур-хан.
— Мой дед Махтумкули был шахир, — ответил мальчик. — Для твоего коня, о блистательный Чоудур-хан, я могу сделать и потник и уздечку, но я могу сделать для твоей любимой жены асык, гуляку или букав[7].
— Ровесникам своим он не уступает в силе и ловкости, в состязании словом он не уступает нам с тобой! — сказал Чоудур-хан Мухаммедсапе. — Махтумкули, я приму участие в скачках, и если мой конь придет первым, я готов выслушать твои стихи во славу резвых ног скакуна.
Махтумкули ткнулся подбородком в грудь, но ему казалось, что он поклонился хану, как настоящий придворный, и стало неловко перед друзьями. А ребята были в восторге: хан разговаривал с их ровесником, как с яшули.
— Какая у него сабля, видали? — воскликнул Гюйде.
— А какой у него тонкий панцирь под халатом!
— Махтумкули, зачем Чоудур-хан панцирь надел? Он же на свадьбу приехал.
— Он приехал с гор, а в горах могли кызылбаши[8] засаду устроить.
— Вот это свадьба! Даже хан приехал.
— Да он же совсем молодой. Лет на пять или шесть старше нас.
— Усики у него темные.
— Да разве это усы? Пушок. Вот погляди, и у меня есть! — Гюйде провел пальцем по верхней губе.
— Ничего у тебя нет. Это у тебя грязь, — засмеялся Махтумкули.
— Есть! Пощупай!
Все пощупали пушок на губе у Гюйде.
— Бежим на качели, пока девушки не заняли! — крикнул Махтумкули ребятам и первым кинулся к ручью, на берегу которого были устроены качели для девушек. — Гюйде! Мы с тобой!
Махтумкули и Гюйде так раскачались, что страшно было смотреть, их качели едва-едва не замыкали круг.
— Сильней! — кричал Махтумкули. — Гюйде, дорогой! Еще! Еще! И мы полетим! Как птицы!
Полы халатов плескались по воздуху, словно крылья.
— Качели! Качели! Несите меня к птицам! Мы вместе с жаворонком споем утреннюю песню для тех, кто ходит по земле.
Земля отлетает, небо наваливается на плечи.
— Сильней, Гюйде!
— Что они делают! Остановитесь! — Это пришли за водой девушки. — Махтумкули, мы скажем Оразгюль-эдже![9]Махтумкули не хочет, чтобы мама огорчилась в день праздника. Он садится на доску, и Гюйде делает то же, что его товарищ. Качели летят сами собой, но земля возвращается из дальнего полета, она все ближе, ближе. Она замирает.
Девушки прогнали мальчишек со своих качелей, и пока одни набирали воду, другие качались, распевая песенки.
Мальчишки побежали поглазеть, как готовят праздничную еду.
Сегодня все были добрые. Повара подозвали ребят, налили им чорбы[10] в большую, как таз, долбленную из дерева чашку.
— Снимите пробу, джигиты!
Как взрослые, мальчишки уселись вокруг исходящей сладостным паром еды, ломали горячие чуреки, макали в жирную чорбу.
— О! — Гюйде зажмурил глаза. — Чорба из козленочка.
— Из пяти козлят, — поправил его повар.
Прибежали детишки поменьше. Махтумкули и его друзья, насытившись, уступили им место возле вкусной чашки, а сами побежали на звуки дутара. Древний, белый совсем бахши, ударяя по струнам дутара, пел о славном предке туркмен, о Салыр Казане.
— Жил Салыр Казан триста лет спустя после пророка Мухаммеда, жил в одно время с Коркут-ата[11]. Был Салыр Казан великим храбрецом, он носил непробиваемый стрелами и копьями панцирь, и покой был на земле в те времена, потому что редко находились такие дерзкие, которые шли аламаном[12] на племя Салыр Казана. Говорил Салыр Казан своим людям, чтоб разнесли они его слова по всему свету: «Даже если я погибну в бою, дух мой не умрет, он всегда будет помогать салырам». Потому-то и говорят теперь люди: «Да будет спутником и покровителем моим Салыр Казан».
— Да будет спутником и покровителем моим Салыр Казан, — беззвучно шепчет Махтумкули. Сердце у него щемит, ему хочется в счастливые времена Салыр Казана, когда враги не смели и думать о войне с племенем Салыра.
Старый бахши щиплет струны дутара, глаза бахши потеряли цвет от старости. Он молчит, то ли для того, чтоб люди подумали над его рассказом, то ли вспоминая новую историю о Салыр Казане. Старик начинает мелко и быстро жевать впалым морщинистым ртом, и вдруг рука его ударяет по струнам сильно, властно, и голос у старика как у молодого.
— Был у Салыра большой казан, из которого ело все его несметное войско, и никогда этот казан не пустел. Со своими джигитами поехал однажды Салыр Казан на охоту, оставил он родной аул на Ора́за, своего сына, а с ним четыреста всадников. Лазутчики тотчас принесли эту весть шаху кызылбашей Меле́ку, и Мелек напал на Ораза, взял его в плен и взял Бурла́-хаты́н — жену Салыр Казана, и угнал он в рабство многих жен и дочерей салыров, и угнал десять тысяч баранов — стадо Салыр Казана. Стадо пас Караджа́-чопа́н. Он один бился с шестью сотнями кызылбашей.