Владислав Бахревский – Патриарх Тихон. Пастырь (страница 2)
Во мху прятались подосиновики.
– Вася! Тут гусар на гусаре. Такие все ровнехонькие. Иди ко мне!
– Си-час! – откликнулся Вася. Как же бросить папоротники, если сказано – посмотри.
Папоротники росли широко и были похожи на индюков с распущенными хвостами.
– Ау-у! – кликнула из Ложка маменька.
– Ау-у! – радостно отозвался Вася.
– Ау-у-у! – подхватил Ваня. – Ау-у-у-у!
Звонкий голос, как луч, пролетел насквозь березовую рощу и позвал из лугов:
– Ау-у-у-у!
И через долгий промежуток из неведомого далека:
– Ау-у-у-у!
Вася затаил дыхание, ожидая, где еще откликнется эхо, и у самых ног увидел большой, с темной шапкой, на толстенной ножке царь-гриб. Белый.
– Паша! – шепотом закричал Вася. – Нашел!
Павел не откликнулся, он резал подосиновики.
Вася осмотрелся. Еще гриб. Гладкий, как камень-окатыш.
– Паша! – снова крикнул Вася.
– Ну, что там у тебя?
– Грибы… Ой! Еще! И еще!
Павел пришел, удивился:
– Белые! Вася, ты посмотри. Они же по кругу растут.
Нарезали белых.
– Ау-у! – тихонечко позвала детей маменька.
– Здесь мы! Здесь! Ау! – отозвался Павел.
– Ау-у!.. – закричал было Вася, но Павел закрыл ему рот ладонью. По дальнему краю поляны шел большой, заросший щетиной вепрь. За ним – такая же тучная косматая самка, а за самкою цепочкой – поросятки.
Стояли молча. Когда семейство скрылось наконец, Павел отер ладонью пот со лба:
– Пронесло! – И взявши за руку Васю, побежал к Ложку. – Маменька! Поднимайтесь! Тут кабаны.
Женщины быстрехонько выскочили из малинника, за ними Ваня.
– Пойдемте отсюда! – попросил Павел.
– Да ведь прошли кабаны-то! Доверху бы корзины добрать! – пожалела Пелагея.
– Идемте! Идемте! – рассердился Павел. – Кабаны с потомством. Тут шутки плохи.
Быстро пошли к Коровьему Копыту.
– Лук! – вспомнил Ваня. – Я лук оставил.
– Я тебе другой сделаю, – пообещал Павел.
– Ты их видел, кабанов? – спросил Ваня младшего братца.
– Видел.
– Страшные?
Вася подумал, покачал головой.
– И ты их не испугался?
– Нет, – сказал Вася. – Они хорошие.
– Хорошие! – Павел снова отер пот со лба.
– Белые-то какие! Да все чистенькие! – удивилась Пелагея.
– Вася нашел. По кругу росли, будто кто нарочно посадил.
У озерка отдышались.
Павел вспомнил о папке для гербария, о сачке.
– Вы ступайте, а я лечебные травы поищу. За стрекозами побегаю. Ишь какие зеленые! Может, бабочка редкая попадется.
– Ты бабочек не лови! – попросил Вася.
– Я – для коллекции. Коллекция – это надолго, а бабочки – придет осень – от холода пропадут.
– Нет, ты их не лови! – снова попросил Вася. – Они ведь живые.
Отец Иоанн
Солнце провалилось в землю, когда воротился из Торопца батюшка Иоанн Тимофеевич.
Прибыл тишайше. Пара лошадок подвезла тарантас к самым воротам и стала. Долгое ли было стояние, неведомо. Пелагея вышла поглядеть, не гонят ли стадо, и – назад домой:
– Матушка! Прибыли. Стоят спят. И Харитон, дурья башка, и батюшка благочинный.
Ворота отворили, лошади, не ожидая понукания, тронули. Ездоки пробудились.
– Конфеточек вам привез! – улыбнулся Иоанн Тимофеевич, доставая из торбы сразу две горсти.
– С благополучным пришествицем, отче! – повернулся к седоку красноносый Харитон.
– Слава Богу! Слава Богу! Не расшиб, не опрокинул… – Иоанн Тимофеевич, все еще сидя в тарантасе, широко улыбнулся вышедшей из дому Анне Гавриловне: – Матушка! Блаженнейшая! Ты уж нас с Харитоном не ругай! По поводу угостились. Уж по такому поводу, что ты бы и сама нам поднесла по стопочке.
Иоанн Тимофеевич качнулся, отлепляясь от горячего кожаного сиденья, ступил на подножку тарантаса, но опереться руки заняты – потянулся к Васе, к Ване:
– Вот вам, ребятушки!
Ладошки у чад маленькие, конфеты посыпались мимо. Анна Гавриловна отвернулась.
– Си-час! Си-час! – встрепенулся Иоанн Тимофеевич. Ухватил торбу и проворно ступил на твердь.
Поднес по аккуратной горсточке Анне Гавриловне, Пелагее, Павлу. Троекратно расцеловался со взрослыми, благословил малых чад.
– Ну, детушки, матушки! Совершилось. Прощай, Клин, благословенная обитель наша! Всё, Анна Гавриловна, всё! Переведенция состоялась. Ты зришь настоятеля Спасо-Преображенского торопецкого храма. Господь преображался и нас ныне преобразил неизреченною Своею милостью.
Дети смотрели на маменьку. Маменька перекрестилась, за нею все домочадцы.
В горнице Иоанн Тимофеевич сел возле окошка, под образа, на патриаршее место, и загрустил. Семейство, ожидая подробного рассказа, помалкивало.
– Так-то вот! – Лицо батюшки сморщилось, стало маленькое, синие глаза заморгали, из-под век посыпался бисер слезинок. – Горожане вы теперь. Все, слава Богу, жданно и желанно, а сниматься с гнездовья – как в прорубь ухнуть.