Владислав Бахревский – Патриарх Тихон. Крестный путь (страница 9)

Перечитал абзац: все так. Нужно только еще сильнее, решительнее. Написал:

«А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою словами святого апостола: “Кто ны разлучит от любве Божия: скорбь ли, или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч?” (Рим. 8, 35)».

Оставалось обратиться к духовенству.

«А вы, братие архипастыри и пастыри, – написал и вспомнил Антонина: вот чей голос пригодится в битве с сатанистами! Перо побежало по бумаге почти весело. – …не медля ни одного часа в вашем духовном делании, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых ныне прав Церкви Православной, немедленно устрояйте духовные союзы, зовите не нуждою, а доброю волею становиться в ряды духовных борцов, которые силе внешней противопоставят силу своего святого воодушевления, и мы твердо уповаем, что враги Церкви будут посрамлены и расточатся силою Креста Христова, ибо непреложно обетование Самого Божественного Крестоносца: “Созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют ея”».

Отступ

Смертный крестный ход

21 января новая власть расправилась с отсталым русским календарем. Было объявлено: «Первый день после 31 января считать не 1 февраля, а 14-м, второй день считать – 15-м».

В Москве говорили:

– Может, всей жизни нашей осталось пять дней, а глядишь, нынешний и есть последний…

На 28-е, когда Церковь поминает учитепя покаяния, преподобного отца Ефрема Сирина, был назначен крестный ход на Лобное место.

Крестные ходы должны были пройти по всей России – ответ православного народа на послание патриарха.

Большевиков анафема только обрадовала: удобный случай объявить духовенство врагами народа. В Москве, в Петрограде, в больших и малых городах стены вокзалов, храмов обклеивались листовками: «В связи с Декретом народных комиссаров об отделении Церкви от государства высшим церковным органом в лице патриарха Тихона выпущены воззвания контрреволюционного направления, превратно толкующие этот декрет. На почве такой пропаганды могут возникнуть народные волнения, ответственность за которые всецело падет на духовенство, если оно не разъяснит народу истинного значения этого декрета. Все церковнослужители, замеченные в распространении таких контрреволюционных воззваний, а также пропаганды в этом направлении, будут караться со всей строгостью революционного времени вплоть до расстрела».

Такую вот листовку принесла старцу Алексию его духовная дочь Мария, зубной врач.

– Батюшка, до какого ужаса дожили! Неужто антихрист в мир пришел?

– Антихрист им еще нужен! – рассердился старец. – Нет, матушка, это созрели плоды отступничества нашего. Еще Давид говорил: «Рече безумец в сердце своем: несть Бог». Он говорил «в сердце», а теперь люди на каждом углу вопят: нет Бога! Власти же приказали даже в школах учить малых детей: нет Бога!

– Прости меня, батюшка! Прости мерзость мою.

– Прости и ты меня. Ступай в храм, приобщись обязательно. Нынче всюду будет общая исповедь перед крестным ходом. Ведь, того и гляди, закроют святые обители, а там и храмы.

– Батюшка, вот все мы и говорим: грешны, грешны… А бывает, задумаешься – и жалко себя. Уже столько лет – одни слезы да ожидание! Хоть бы чего-то доброго! А вместо доброго – новая беда, крест все тяжелей да тяжелей. И покажется вдруг: мелких грехов, невольных, может, и много, но жизнь-то ведь такая – иные праведники в пустынях и в дебрях подобного не испытали. В чем мой грех, когда власть безбожная!

Батюшка сокрушенно покачал головой:

– Коли докучают помыслы, возьми да и плюнь незаметно… На сатану плюнь… Гордиться нам нечем. Если и есть что в нас хорошего, так то не наше – Божье. Нашего ничего нет… Как гордыня-то вспучится, спроси себя, да не шепотком, а вслух: «Уж очень я хорошая? И это кто сделал?» Перебери грехи – помысел и отойдет.

– Батюшка! Миленький! Как же я устала! А просвета нет!

– Не ропщи! Если бы Господь забыл тебя, не явил к тебе милости, ты и жива бы не была. Ты не видишь Его милостей, потому что хочешь своего и молишься о своем, а Господь знает, что тебе полезнее. – Благословил. – Ступай поскорее в храм. Мне тоже пора.

– Неужто нас всех завтра убьют? Всю Москву?

– Если придем все – не убьют.

К смерти прихожане храмов готовились спокойно: приобщались семьями.

Общий молебен на Лобном месте был назначен на час дня. Со всех концов Москвы на Красную площадь стекались осененные святыми иконами и хоругвями крестные ходы.

Старец Алексий шел от Епархиального дома вместе с членами Собора. Впереди патриарх, за ним златоризое священство. Лес крестов вырос от Спасских ворот до Иверской часовни возле Думы. А на стене Думы вместо иконы Спаса кричал на всю Москву лозунг: «Религия есть опиум для народа».

При виде патриарха все едино запели пасхальный тропарь. Слышались возгласы: «Христос воскресе!»

Народ был с Богом, с Церковью, и все-таки участник того великого деяния записал в своем дневнике не без горечи: «Народа много, но не вся Москва».

Дошла ли до Всевышнего Престола молитва православной России?

Пулеметы не всюду молчали. В Воронеже большевики закрыли Митрофановский монастырь, но народ ударил в колокола и сорвал печати с храмов. По крестному ходу красная солдатня открыла огонь из винтовок, но у народа тоже было припасено оружие. Ответили. Тогда большевики вывели броневики, ударили пулеметы. Погибли семнадцать человек.

Постреляли народ в Туле, в Шацке.

Когда старец Алексий после хождений по Москве едва живой от усталости добрался наконец до дому, сын перепугался, хотел бежать за врачом.

– Я здоров и счастлив, – прошептал батюшка. – Я так много узнал нынче.

– Да что же ты узнал?

– А то и узнал: без православия человек – пустая бочка.

И заснул, как ребенок.

Новое небо, новая земля

3 февраля на Соборе был поднят вопрос о Местоблюстителе Патриаршего престола. Вдруг вошел патриарх. Все встали, поклонились святейшему. На благословение пропели «Ис полла эти дэспота», но у каждого сердце упало в недобром предчувствии.

Тихон занял председательское место и сразу начал говорить:

– К великой скорби, слухи об убийстве митрополита Владимира подтвердились. В ночь на двадцать шестое января в Киево-Печерскую лавру пришло несколько солдат. Потребовали, чтобы их провели к «хозяину» лавры. Митрополит уже спал. Солдаты его подняли, обыскали келию… Им нужны были большие архиерейские деньги, а нашли они только сто рублей… Приказали одеться, объявили, что поведут в комиссариат… Никто из перетрусившей братии не проявил желания проводить владыку… Утром двадцать шестого высокопреосвященного нашли за лаврой убитого. На теле оказалось несколько ран, пулевых и штыковых…

Всякий в том зале почувствовал себя убитым. Святейший потаенно вздохнул, но все услышали этот вздох.

– Давайте закроем заседание. Отслужим теперь же панихиду по убиенном святителе, новоявленном священномученике митрополите Владимире.

Кто-то сказал:

– А ведь сей дом владыка строил.

Зал примыкал к иконостасу. Сняли ширмы, закрывавшие иконы и Царские врата, избранные служить облачились.

У всех на памяти были благодарственные слова Антония (Храповицкого), сказанные первенствующему митрополиту в день, когда жребием патриархом был назван Тихон: «В недавние совсем времена, когда другие совершенно изолгались и постоянно изменяли своим убеждениям, митрополит Владимир не боялся говорить правду царям, и не с улыбкой, как наш старинный поэт, но со слезами… Это был живой пример нашим владыкам, часто в последние годы переживавшим борьбу между правдой и выгодой, между совестью и честью от людей…»

Господь взял к Себе воистину первенствующего, но скромнейшего. На Соборе владыку даже в президиум не избрали.

Он уехал в Киев, чтобы быть с паствой в тяжелейшие времена. Украина отделилась от России. Хотел принести мир в хаты и в храмы, но попал прямо-таки в плен.

В Киеве под одобрение националистических властей в церковных делах хозяйничал изгнанный из Владимира за лакейство перед Распутиным архиепископ Алексей (Дородицын). Лоснящийся от жира, безобразный многопудовый боров – владыка был олицетворением всего худшего, что выказала верующим церковная иерархия. Украина – украинцам, а Дородицын вдруг вспомнил, что он истинный хохол, и решил показать синодскому первоначальнику всю свою беззаконную власть. Наместничество в Киево-Печерской лавре тоже самозванно захватил архимандрит Климент, такой же самостийник, угодник сильных мира сего. Митрополит Владимир жил в лавре. Его начали притеснять мелко и подло. Не давали лошадей; священников, искавших опоры у митрополита, отсылали к Алексею.

В книге владыки Евлогия «Путь моей жизни» об убийстве Владимира высказана горчайшая правда: «В злодействе свою роль сыграл и Алексей Дородицын, но кровь его и на монахах лавры».

Когда большевики взяли Киев, их командующий Муравьев поселился в лаврской гостинице, наставника Климента предупредили: «Если к вам ворвутся с обыском, с требованием денег – звоните ко мне».

Евлогий утверждает: сами монахи указали матросам, их было всего пятеро, где искать деньги. Народ-де несет в лавру много, а братии достается мало, все проедает он, хозяин Украинской церкви.

Один только келейник владыки, семидесятилетний инок Филипп, последовал за высокопреосвященным, но часовые у ворот его не пустили. Климент почему-то не осмелился побеспокоить Муравьева… Позвонил коменданту города и услышал: приказа об аресте не было. Тотчас полсотни матросов отправились на поиски митрополита, искали не больше получаса и вернулись ни с чем.