Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 33)
Волков послушно принял кружку из красных ручек девочки.
— Ты что без варежек?
— Выпей скорей, я и побегу.
Волков пил маленькими быстрыми глотками.
— Благодарствую.
Девочка схватила кружку и пустилась бегом в казарму, прижимая локтями с чужого плеча зипунок.
Окон в казарме, как семечек в арбузе, кто-то подсмотрел его немочь.
— Ладно! Недосуг загибаться!
Побежал было к Главной конторе, но его осенило:
«Под флаг нужно людей собрать — вот что! А то такой тарарам идет».
Над Ореховом не умолкала звень вдрызг разбиваемых стекол. В казарме в дверях стояли, слушали, что творится, дети, женщины, старухи.
— Василий Сергеевич, отец наш родной! — всплеснула руками крошечная, усохшая до семилетней девочки, бабушка. — Чего тебе? Занедужилось, что ли?
— Всё хорошо, милые! — весело улыбнулся Волков. — Мне бы кусок красного матерьялу! С флагом пойду народ вокруг себя собирать. А то ведь иные безобразничают.
— Поди к ним! Поди! — Крошечная бабушка перекрестила Волкова.
— Довели людей до того, что и конец света в радость, — выкрикнула молодая женщина с дитем на руках. — Кто ж им виноват, хозяевам-то?
— Верно, верно! — соглашалась старушка. — А ты, Василий Сергеевич, все ж поди к ним. Головы-то пусть не теряют.
Мальчишки притащили кусок красного сатина, молоток, гвозди. Шест нашли, тут же обернули материей, прибили.
— Спасибо вам всем! Пошел я! — Волков принял самодельное знамя. Окруженный толпой казарменных мальчишек, побежал к Главной конторе.
А там — все окна навылет, бумаги в воздухе, как голуби, стулья разломанные из окон летят.
Увидели бунтовщики красный флаг, стали подходить к Волкову.
Тот поднял уцелевший стул, встал на него, держа флаг на отлете.
— Люди! Братья мои рабочие! Не забывайтесь! Хоть разгромленного теперь не поправишь… Помните, вы — рабочие! Вы серьезные люди, а не разбойники какие. То, что мы здесь разбили в гневе на измывателей наших, — не умное дело. Не правильное. А вот то, что мы работу оставили, — это дело правильное. Мы, когда спросят нас, почему такое учинили, прятаться не будем. Не виноваты мы в том, что работа стала нам каторгой. Не больно-то мы разжились на работе у Морозова. Жиру не наели. Разуты, раздеты, голодны. Вот награда Морозова за наш честный труд. Нам, братцы, здорово попадет. Сюда и солдат, и казаков пришлют. Что ж! Пускай мы будем в ответе, но другие будут за нас бога молить!
Толпа сокрушенно вздыхала:
— Дай-то бог! Дай-то бог!
Под красным флагом шли до казарм за чугункой. От возбуждения, от быстрой ходьбы Волков взмок. Мороз, а у него с висков по белому, как полотно, лицу — пот ручьями.
— Поди-ка ты домой, переоденься! — сказал ему Щелухин. — Застынешь если — в неделю сгоришь.
— Васька, ты здоровьишком не выхваляйся! Ты нам здоровый нужен! — насели на Волкова рабочие.
Свернул флаг, пошел в казарму.
Жены дома не было. Переоделся. Хотел чаю выпить, да времени нет — в условленное место пора идти, спросить у Моисеенко, что дальше делать.
Волков ждал Моисеенко в погребке.
— Сядь, Анисимыч, отдохни.
— Рано праздновать! Дом Шорина, говорят, разносят.
— Ну и черт с ним!
Толпой ввалились в кабачок поммастера.
— Молодцы, ребята! Мы за вас!
Моисеенко уже на ногах, зипунок запахнут, шапка на бровях.
— Народ крепко рассердился. Надо унимать. До грабежей как бы не дошло.
Пошли к главной конторе. А там уже звон стекла, крики. Из пекарни хлеб через выбитые стекла выкидывают, бумаги по всему двору раскиданы.
Волков кинулся в самую гущу:
— Остановитесь! Мы труженики. Мы не разбойники!
Моисеенко рядом:
— Назад! Не надо нам чужого! Нам свое надо вернуть.
Рабочие отнимали хлеб у грабителей, валили назад, в хлебную.
— Где же администрация? — метался Моисеенко. — Попрятались, сволочи. К Дианову!
Ворота огромного каменного дома директора Никольской мануфактуры были заперты.
Легонький Моисеенко раз-два и забрался на забор.
На крыльце прислуга Дианова, как клуша, руками загораживает одетых, напуганных младших детей директора. Увидела на заборе человека, закричала, словно нож увидела:
— Не тронь!
— Чего орешь? — негромко, сердито спросил Моисеенко. — Дома директор?
— Нету! С утра к хозяину уехал.
— Ну, нет, и дела нет! Черт с ним! Если ему на хозяйское добро начхать, а нам и подавно!
Спрыгнул с забора, пошел с народом по Английской улице.
На Английской улице, в высоких двухэтажных домах, в огромных квартирах проживали инженеры и начальство. Заведующий ткацкой фабрикой мастер Шорин занимал целый дом, и дом этот был похож теперь на руину. В верхнем этаже все стекла навылет. В нижнем не только стекла, но и рамы были разворочены.
Мальчишки, стоящие перед домом, кусками торфа кидались в форточку верхнего этажа, только в этой форточке и уцелело еще стекло.
Моисеенко забежал в дом. Ни одной вещи здесь не было неразбитой или непомятой. Вся мебель вдребезги, картины все разорваны, пол засыпан пухом из растерзанных подушек и пуховиков, сундуки нараспашку, крышки содраны с петель.
«Сильна же ты, ненависть! — Моисеенко глядел завороженно на этот истерический разгром. — Ведь и не взяли ничего, но ничего и не оставили хозяину. Попадись сам Шорин, разорвали бы».
У дома Лотарева, директора прядильной, встретил Волкова. Волков с рабочими отгонял погромщиков.
— Ты унимай, — сказал Моисеенко, — а я пойду телеграмму губернатору пошлю. Надо, чтоб от нас, от рабочих, просьба о помощи пришла. Морозова надо опередить.
Прибежал на вокзал, а в телеграфной урядник. Подошел к служащему:
— Узнайте, пожалуйста, нельзя ли губернатору телеграмму дать от рабочих?
Служащий пошел спросить. Скоро вернулся.
— Нельзя! Попробуйте дать телеграмму в Дрезне или в Покрове.
Шли по Никольской улице. Навстречу бежал Ваня-приютский с чернявеньким и с третьим своим товарищем. Ребята где-то раздобыли ухват, на ухвате, как знамя, бордовая, плотного материала штора. Увидали Петра Анисимыча, крикнули «Ура!».
— Откуда у вас? — показал на штору.
— Из дома Шорина. В его доме все как есть разбили и разорвали. А мы штору вот схватили. Наш флаг. Красный, рабочий. Правильно?