Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 30)
— Можно и войти в фабрику, — предложили другие. — Там, на месте, всем собраться — и на улицу.
Заспорили.
Моисеенко подтолкнул Луку:
— Давай ты.
Лука встал:
— Товарищи! У меня с собой воззвание к московским рабочим, но оно годится и для нас…
Прочитал потрепанную, затертую прокламацию.
— Видите, не одни мы страдаем. Где капитал, там и страдание рабочих людей. Избавиться от гнета нам поможет всеобщее объединение. Есть такая организация «Северный рабочий союз». Нам надо обратиться к товарищам, и они помогут нам в борьбе за лучшее будущее всех рабочих.
Встал Волков:
— Главное, не унывать! Веселей, ребята! Давайте стоять твердо.
Тотчас поднялся Моисеенко:
— Мы собрались не ради вина и чая. Мы собрались, это самое, чтоб напомнить друг другу: один за всех и все за одного! Без воли, без свободы мы ровня скотам. Вчера еще мне говорили: Морозов — колдун. С ним ничего не поделаешь. Неправда, все это брехня! На слово — слово, на силу — сила. Вот наш ответ. А силы нам не занимать. С избытком есть.
И верьте мне, топорами можно скорее справиться с врагом, чем бабьей болтовней. Так ли я говорю?
— Так! Верно! Чеши, Анисимыч!
— Вот и хорошо. Утром поднимайтесь пораньше. Все встанем у дверей и никого не пустим на фабрику.
— Верно!
— Вот что, братцы. Я, как обещал, принес черновик с нашими к хозяину требованиями. Читать?
— Читай!
Моисеенко достал листок бумаги.
— Значит, это самое… Первое: «Хозяин имеет право штрафовать рабочего в месяц только два раза; если же рабочий подвергнется третьему штрафу, то хозяин должен его рассчитать. В случае, если хозяин на это условие не согласится, то он должен простить старые штрафы, оставив себе из них пять процентов». — Моисеенко пункт за пунктом прочитал основные требования.
— Молодец, Анисимыч! Всё так.
— Ну, коли всё так — по домам. Языки на привязи, ребята, держите. Кому зря не болтать.
— Скажешь тоже — болтать!
Все поднялись, распрощались.
Волков пошел к Моисеенко. Пили чай, прикидывали, не было ли в трактире предателя.
— Забитый народ, — сомневался Лука, — боюсь, ничего завтра не выйдет.
— Брось ты! — петушился Анисимыч. — Не выйдет ему! Все выйдет. Не все забитые. А кто сробеет, как овец, выгоним из фабрики. Да и не будет робких. У нас, русских, всегда так: терпим, гнемся, а как волю почуем, так беда! И хватит, Лука, об этом. Давай лучше Волкову споем нашу.
— Какую?
— Про Стеньку, — и, разом покраснев от натуги, залился на всю казарму:
Волков восхищенно крутил головой:
— Ай да песня! Никогда не слыхал. Моисеенко обнял его и залился пуще:
В коридоре шумели. Моисеенко вышел. Толпились казарменские.
— Послушать пришли.
— Верно, хорошая песня. Ступайте и будьте готовы завтра за себя постоять, как Стенька умел стоять. Довольно, поработали на Морозова, пора и посчитаться.
Лука увел Анисимыча.
— Ты чего шумишь раньше времени? Сам приказывал язык за зубами держать.
— Нехай, Лука! Ничего уж Морозов не успеет против нас до утра сделать! В Москве сидит, небось шампанское жрет! Спать легли поздно.
— Сазоновна, — наказал Анисимыч, — как только колотушка пройдет, буди.
И заснул тотчас.
Сазоновна ерошила ему во сне колючие его брови и все думала и все ждала: вот-вот затрещит колотушкой хожалый.
Наших бьют!
I
Деревянный шарик на веревочке щелкал по деревянному бруску — колотушка.
— Вставай, Петя!
Анисимыч вскочил, не открывая глаз, ощупью нашел на столе кружку с холодным вчерашним чаем. Все так же на ощупь, молча, покряхтывая, оделся.
— Лука спит?
— Спит.
— Ладно, не буди!
Накинул ватный зипун, шапчонку с торчащим, как у бобика, ухом, надвинул по самые брови. Сладко потянулся в дверях, зевнул.
Сазоновна была уже готова.
— Ты погоди! Посиди дома. Придешь к смене. А я погляжу там…
Легонько нажал плечом на дверь.
Сазоновна подняла руку, чтобы благословить мужа крестом, а он уже по коридору: топ-топ-топ… Как ежик.
Только вышел из казармы, окликнули:
— Анисимыч!
Гаврила Чирьев.
— Ты чего?