Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 21)
А на следующий день Ваня с чернявым прибежали к Моисеенко в казарму:
— Убег твой Анисим.
— Как убег?
— Убег. Мы его не били. Мы с ним по-хорошему, а он убег. «А ну вас, говорит, я лучше, говорит, к господину купцу Заборову вернусь. Тот хоть и побьет, да в люди выведет. А с вами водиться — в вечной нищете жить».
Всю ночь Петр Анисимыч глаз сомкнуть не мог. И под утро не заснул.
— Надо было мальчишку домой взять, — сокрушался. — Ведь этак-то он мерзавцем вырастет.
— Ты что за всех-то мучаешься? — сердилась Сазоновна. — Одним больше, одним меньше. Мир не переделаешь.
— Отчего ж не переделаешь? Переделаешь. Надо только сообща…
— «Сообща, сообща»… От тебя только и слышишь — сообща, а в жизни все равно каждый в свою дуду дудит.
Примолк Анисимыч. Целую неделю ходил как в воду опущенный.
Праздник
I
— Ну, вот и все! — Анисимыч трахнул рублишками по столу и пошел-пошел, грохоча сапогами, елецкого.
Все! Пропади оно пропадом, змеиное гнездо. Все, Сазоновна. Я уж и в Ликино сбегал, до покрова к Смирновым нанялся.
Выпалил все это, сел, а глаза сияют, смеются.
— Еще-то чего? — спросила Сазоновна с тревогой.
Опять вскочил, подхватил Сазоновну, поднял, закружил.
— Петя! Петя! Грех ведь! Страстная суббота!
Петр Анисимыч опустил Сазоновну, попытался поймать Танюшу, да она увернулась.
Достал из кармана железнодорожные билеты.
— Собирайтесь, дамы, в Москву. Праздник так праздник! Гулять так гулять!
Тут уж Танюша с Сазоновной заметались туда-сюда. Гладили, подшивали, пришпиливали — и про поезд бы забыли, если бы не Анисимыч.
Не опоздали все-таки. Анисимыч на станциях бегал за кипятком, приносил леденцы, пирожки, а в Обираловке газету купил.
На первой полосе стихи:
— Ну что, Катя, на небо махнем? — посмеивался Петр Анисимыч.
— Богохульник! — ужаснулась Сазоновна. — Ты уж молчи, ради бога. Страстная ведь, говорю, суббота!
Петр Анисимыч знал: Сазоновна нет-нет да и встанет перед иконой на колени, тайком от него и за него же у бога просит милости. Однажды посмеялся, а Катя — плакать. С той поры в этот темный чуланчик жениной души не заглядывал.
Самого-то жизнь отучила от бога, придет время — и Катя, глядишь, потихоньку снимет и спрячет свою иконку — материнское благословение.
Сошли с поезда. Весна! Почки на деревьях жирные, как воробьи, а сами-то воробьи верещат, кутерьмуют.
Пошли на Красную площадь.
Там уже полно народу. У кремлевской стены притулились бесчисленные палатки, ларьки, балаганы. Их поставили здесь еще на вербное воскресенье. Вербные катания на Красной площади — всем праздникам праздник. Начинал их сам генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгорукий, верхом на красавце коне, со свитой. Картинка! А потом купцы выкатывали на тысячных рысаках. Отцы семейств. Обязательно с невестами-дочками. Уж такие цветы: одно облако розовое, а другое — голубое, от одного в жар кинет, а от другого ноги так и пристынут к мостовой.
— Долгорукому-то, говорят, по шапке за долголетнее воровство дали, — сказал Сазоновне Петр Анисимыч.
— Какому такому?
— Генерал-губернатору. Теперь, говорят, брат царя Москвой править будет, — ехидно засмеялся. — Великий князь Сергей. — И Танюше показал: — В палатках-то этих на вербное воскресенье чего-чего только нет. Французы — вафлями торгуют, греки — золотыми рыбками.
— Дядя Петя, гляди, шарики! — ахнула Танюша…
И точно, над площадью летели связки разноцветных шаров.
— Стало быть, карманы держи, — засмеялся Петр Анисимыч.
— Почему ж карманы-то?
— Жулики шары пускают. У них это первое дело. Зеваки рты разинут, а жулики — карманы чистить.
В толпе шныряли мальчишки, надувая тещины языки, привешивая к спинам прохожих бумажные фигурки обезьянок, пауков, клопиков.
И Петр Анисимыч вдруг поймал себя на том, что он вглядывается в мальчишек: не мог он Анисима забыть.
Свистели и пищали на сто ладов дуделки, свистульки. А тут вдруг явился среди толпы «Михаил Архангел». За плечами — черные огромные крылья, в белой рубахе, босиком, с медной полковой трубой в руках.
Полез было на Лобное место, да прибежали жандармы, крылья у «Архангела» выдернули, трубой по голове угостили. Кто чего говорит. Одни — святой, другие — жулик. Одни — тронутый, мол, другие — смутьян, анархист.
А толпа растет, гудит, время близится к двенадцати.
— Пошли потеху поглядим! — потащил Петр Анисимыч своих женщин к колокольне Ивана Великого.
Возле колокольни купцы оспаривали друг у друга первый удар в колокол. У купца спор один — деньги на бочку. Купчишки, правда, толкались не из китов — мелкота: окунишки, щучки, судачки. Оттого и ставки десяти рублей не превышали. Явился известный московский торговец мясом. Предложил звонарям двадцать пять целковых. Тотчас меховщик поманил тридцаточкой. Крещеный еврей, ювелир, не пожадничал и, перекрывая разом все ставки, вынул сотенную.
Московские купцы занервничали, и мясник к двадцати пяти тотчас прибавил еще сто рублей. Зрители вздохнули, но тут, за десять минут до первого удара, прибыл Тимофей Саввич Морозов. Седой, благообразный, строгий. Работников с ним человек пять.
— Наш! — шепнул Сазоновне Петр Анисимыч.
— Кто наш?
— Кто? Морозов!
Танюшке не видать, подпрыгивает, как козочка. Анисимыч ее поднял, а сам росточком тоже неудачник. Толпа-то прихлынула.
— Ну чего? — спрашивает Анисимыч.
— Деньги достает.
И тотчас уважительный шепоток доложил:
— Пятьсот рублей глазом не моргнув выкинул.
Охотка торговаться пропала, звонари, удивленные небывалой ставкой, взяли деньги и повели фабриканта наверх.
— А ведь Морозовы-то старообрядцы! — ахнул кто-то.