Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 66)

– У них, у деревенских, какой документ? А у нас людей не хватает, каждый человек дорог. Женщина она работящая. Может, разрешите ей доработать до конца навигации?

– Марта Франц – преступница. И будет осуждена. Она попала к вам на борт в Якутске?

– В Олекминске. Почему и не успели ее оформить в кадрах. Назвалась, Любой Богорадниковой. Вроде бы родители ее умерли, одной в деревне тяжело.

– Пригласите членов команды, пусть заходят по одному.

Команда слово в слово повторила сказанное капитаном.

Когда баркас отчалил, с парохода начали махать, что-то крикнула Фатима. Младший лейтенант удивился:

– Быстро ты им в души влезла, хороший бы из тебя шпион получился. Вовремя вас сослали в Якутию.

Марта промолчала, она думала о сыне. Когда она увидит его и увидит ли вообще?

На допрос повели в тот же день. Следователь, сахаляристый лейтенант Новгородов, напомнил Марте масленщика Петю, у него было точно такое же лицо, когда сын Фатимы увидел его, то спросил:

– Мама, это русский якут?

И, вспомнив это, Марта подумала, а наш Сэмэнчик будет немецкий якут или якутский немец, и улыбнулась. Молоденького следователя это взбесило:

– Улыбаешься? Посмотрим, как ты будешь улыбаться, когда получишь двадцать лет каторги.

– У меня это нервное, – нашлась Марта.

– Это не первый ваш арест, вы отсидели за прогулы, потом проходили по делу Алексеева, вашего мужа.

– Но меня отпустили. Признали невиновной.

– Если вас признали невиновной, то почему вы, находясь в положении, вдруг ударились в бега? Да еще таким опасным способом?

– Я испугалась за ребенка.

– Чего вы испугались?

– Что меня снова арестуют и будут бить.

– Бить? Беременную женщину? Вы знаете, что бывает за клевету на органы?

– Зачем мне врать? Спросите Усачева.

– Обойдусь без ваших советов. Вот вы поплыли на льдине. Где выбрались на берег, кто помог, где вы скрывались все это время? Правдивые ответы намного скостят вам срок.

– Я не могу этого сказать.

– Ладно, в этом вопросе я вас понимаю, хотя не одобряю. Но сказать, как прошли роды, жив ли ребенок – это вы можете?

– Нет.

– Значит, ребенок жив. Скажите, где он, и мы переправим его вашей матери. Зачем ему расти у чужих людей. Отец ему помочь не может, а вот вы можете. Вы же мать. А если он заболеет и умрет без нужного ухода? Кого вы тогда будете винить? И кого будет винить ваш муж? Подумай, Марта, подумай…

На следующем допросе Новгородов по-прежнему старался надавить на ее материнские чувства:

– Вы хоть понимаете, что большинство заключенных не выдерживают двадцать лет лагерной жизни, уже после первого десятка вы превратитесь в развалину, больную старуху. А к концу срока вас закопают в каком-нибудь безымянном месте, не указав ни имени, ни фамилии. И ваш ребенок так и останется у чужих людей. Он уже сейчас им обуза. Легко сказать, что его ждет. Работать будет больше, чем их родные дети, а есть меньше. Такую жизнь вы хотите своему ребенку? Скажите, кто вам помог, и отсидите всего три года, а ребенок будет у родной бабки.

– Я не могу этого сказать.

Новгородов подскочил, замахнулся:

– Так бы и двинул по твоей тупой башке. Какая ты в ж… мать? Себя не жалеешь, ребенка пожалей. Твоя мать, Августа Генриховна, вот-вот умрет, так и не увидев внука или внучку. Кто там у тебя? А ты тут… У вас, у немцев, видно вообще нет материнских чувств, и дети вырастают такими же уродами, фашистами, не жалеют ни грудных детей, ни женщин, ни стариков. Таким, как ты, надо запрещать рожать. Как кукушка, бросила дите другим и рада. А ведь сгниешь в лагере, так и не увидев ни ребенка, ни мужа. А все из-за чего? Из-за своего ослиного упрямства. Почему ты такая дура?

Каждый раз Марте казалось, следователь ее вот-вот ударит, но Новгородов отходил, снова садился, обхватывал голову руками.

Но вдруг все изменилось, следователь не кричал, говорил спокойно, и Марта гадала, к чему бы это. А просто Новгородову дал показания Ножигов, одни официальные, где хвалил Марту, как хорошего работника, и неофициальные – рассказал Новгородову историю любви Марты Франц и Алексеева. После этого следователь уже не замахивался, не угрожал, не «тыкал», и Марта, глядя на него, подумала, вроде бы хороший человек, но пройдет год-два, и он станет очередным Усачевым.

Как-то Новгородов обмолвился, что Алексееву дали пятнадцать лет, и так как следствие по этому делу закончилось, то, возможно, Марту будут судить только за побег.

Но Марте припомнили предыдущую судимость и дали пять лет лагерей.

С первого дня заключения Марта собиралась в письме к матери попросить Николая Соловьева съездить в наслег и забрать Семена. Но как это сделать, как написать, никому не навредив? Письмо прочтут органы, заберут Сэмэнчика у Прокопьевых, и она его больше не увидит. Заодно арестуют Прокопьевых, да и до Китаевых доберутся. Марта уже знала, как слаженно работает машина госбезопасности.

Шел месяц за месяцем, а Марта все думала, как изложить просьбу, чтобы она была понятна матери и Николаю с Марией и не вызвала подозрение у цензуры. Но однажды она услышала, как пожилая заключенная сказала: «Курочка по зернышку клюет, да сыта живет». И все стало ясно. Конечно, просьбу надо распределить на несколько писем. И Марта, в первое же свободное время засела за письма.

Письмо первое:

«Дорогая мама! Здравствуй! Получила от тебя письмо, рада, что тебе стало лучше. Спасибо за Ганину фотографию, с ней мне будет намного легче. Считаю дни, которые тянутся ужасно медленно. Мама, ты не написала, как Мария назвала свою девочку. У меня особых новостей нет, все дни похожи один на другой, поэтому буду сообщать о новостях понемногу. Ганя говорил – курочка по зернышку клюет, так и я буду в каждом письме посылать по зернышку новостей. Ты спрашиваешь какие люди меня окружают. Разные, как и на воле. У нас в отряде познакомилась с землячкой из Саратова, есть о чем поговорить, вспомнить. Давно ли было письмо от Гани? Я ему написала, но пока ответа нет. Мама, передай от меня привет Хорошеву, Марии и Николаю, пусть Николай позаботится о Семене. Не болей».

Целую Марта.

Письмо второе:

«Дорогая мама! Здравствуй! Ура! Получила письмо от Гани, пишет, что здоров и скучает по мне и Семену. У меня сразу прибавились силы. Смотрю каждый вечер на его фотографию и читаю в сотый раз письмо. Ты спрашиваешь про зимнюю одежду, она у меня есть. Да и зиму вроде прожили, утром такой крепкий наст, идешь не проваливаешься. У меня все по-прежнему. Часто думаю о доме, вспомнила, как ходили с папой за земляникой, и я заблудилась. Ганя говорил, земляники полно в наслеге Тальниковом, он там работал после техникума. Когда освобожусь, поеду туда и буду есть землянику, пока живот не лопнет. Как там живут Мария и Николай? Передай им от меня привет, а также Хорошеву. Мама, береги себя, не болей».

Целую Марта.

Письмо третье:

«Дорогая мама! Здравствуй! Большое спасибо за посылку. Ты спрашиваешь, что я делала, когда уплыла на льдине. Работала матросом на пароходе, и каждый раз, когда проходили мимо Красного, бежала в рубку и просила у капитана бинокль, все хотелось увидеть тебя. И однажды все же увидела. Это было такое счастье. Попросила капитана дать гудок. Услышав его, ты посмотрела на пароход. Как там живут наши знакомые Шмидт, Кнабе, Рихтер, Якоби, Хорошев. Если увидишь Ульяну Прокопьеву, передай ей от меня привет».

Целую Марта.

Письмо четвертое:

«Дорогая мама! Здравствуй! Сегодня у меня двойная радость, получила сразу два письма, от тебя и от Гани. Ты спрашиваешь, как мое здоровье. Слава богу, грех жаловаться. Держусь. Недавно разговаривала со Светой, землячкой из Саратова, и вспомнила, как папа шутил: «Если ничего не получается на этой стороне, поезжай на ту сторону Волги. Там обязательно повезет». Как давно это было, я даже стала забывать папино лицо. У нас тут стоит такая жара, даже не верится, что совсем недавно был ужасный холод. Зернышки мои закончились. Береги себя».

Целую Марта.

Когда, после получения первого письма, Августа Генриховна передала просьбу Марты Николаю, он удивился:

– Как я позабочусь о Семене, если не знаю, где он? Дайте письмо, сам прочитаю. Может, где какой намек есть. Какие-то зернышки, Ганя никогда такую пословицу не говорил. Августа Генриховна, вы что-нибудь понимаете? Вот и я не понимаю. Но, наверное, что-то в этом письме есть. Покажем его Хорошеву, он мужик въедливый.

Хорошев думал недолго:

– Че тут неясного? Просит тебя забрать Семена, но сказать, где он, боится. Вот и будет писать об этом помаленьку, по зернышку.

– Ну, ты… тебе только в органах и работать. Я бы век не догадался.

После этого все письма от Марты несли Хорошеву. Прочитав четвертое письмо, Хорошев сказал:

– Зернышки закончились, Марта все, что надо, написала. Семен в Тальниковом наслеге у Прокопьевых. Если не отдадут, переправимся на другой берег. Я был в тех местах, помню, на той стороне избушка бакенщика. Теперь понятно, кто им помог. Пятьдесят километров – ерунда. В субботу, сразу после работы, двинем, лодку возьмем мою, она легче. К ночи будем там, порыбачим, я хорошую курью знаю, ушицы поедим, а рано утром к Прокопьевым, заберем Семена и сразу обратно.

Как Хорошев и говорил, в субботу поздно вечером подплыли к курье. Пристраивая удочки, Хорошев подсчитал:

– Сейчас Семену почти два года, а мамку с папкой и не видел, Марта вернется, ему шесть будет. А к приезду Гани… Эх, жизнь! Да и в метрики вписали фамилию Прокопьевых, тоже проблема. Как его теперь Алексеевым записать?