Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 10)

Но в жизни все повторяется, повторяется, как напоминание. Но если он отступился от Веры, то Алексеев этого делать не собирается. Может, все же не мешать? Но тогда неприятности возникнут у него самого.

Ножигова долго не было, Марта устала сидеть и ходила от стены к стене под неусыпным взглядом Сталина. Список она составила давно – несколько литовок, финн, пытавшийся за ней ухаживать, немка из-под Ленинграда – ее русский муж сражался на фронте, а ее везли на Север как социально опасный элемент. Еще конвоир Петя и русская женщина, муж у нее был литовец, за что их и сослали. На одной из станций их двенадцатилетний сын вышел из вагона и не вернулся к отходу, схватились его, когда поезд уже набрал скорость… Крик женщины Марта слышит до сих пор.

В окне мелькнула фигура коменданта, и Марта быстро уселась на место.

Ножигов молча сел за стол и лишь тогда спросил:

– Написала?

Марта подала листок.

– Не густо. Ладно, – комендант отложил листок. – Я что еще хотел сказать. Встречаясь с Алексеевым, ты подвергаешь его опасности. Его могут наказать за связь с тобой, социально опасным элементом. Ты должна от него отказаться… хотя уже поздно. Все, можешь идти, – Ножигов глянул на часы, – и сразу за работу. Смотри, нигде не задерживайся.

Он подождал, пока за Мартой закроется дверь, взял листок и, не читая, изорвал на мелкие клочки.

Может, все же не мешать им? Или в очередной раз предать Веру? У него еще было время подумать.

А Марту растревожили его слова. Что имел ввиду комендант, когда говорил поздно? Гане что-то угрожает? Но что? Какое наказание?

Когда в сорок первом в их дом вошли энкавэдэшники, отвезли на вокзал, и поезд помчал их неизвестно куда, казалось, жизнь рухнула, рухнули мечты об учительстве, о театре. И чем дальше их увозили, тем ясней становилось – возврата к прежней жизни не будет. Была обида. За что с ними так? За что? И ненависть к власти. А потом выгорело и это. И вдруг в далекой Якутии с ее страшными, нечеловеческими морозами и зимой, которая длится неимоверно долго, и каждый раз кажется, что она никогда не кончится, в ее жизни возник Ганя, и появилась надежда на лучшее. И кроме черной краски, в жизни наметились и другие, и уже радовали неугомонные синички, не боявшиеся такого мороза, любопытные белки… И оказалось, совсем уж неплохие люди вокруг, хоть и вольные, но вкалывают так же, как и они, так же тащат эту тяжелую лямку жизни.

И неужели все рухнет? Хотелось бежать немедленно к Гане, предупредить…

Но беда пришла совсем с другой стороны. Когда Марте сказали, что за опоздание на работу ее будут судить, она не поверила. Ее спутали с кем-то. Она была у коменданта, это можно проверить, спросить у него, он подтвердит. Но бригадир Бердников лишь развел руками, он был у Ножигова, интересовался, вызывал ли он утром Марту Франц, так вот, комендант утверждает, спецпереселенка врет. И Марта поняла, что комендант имел в виду, когда говорил «поздно» – это плата за любовь к Гане. Их просто хотят разлучить. И как ей доказать, что она полдня просидела в комендатуре?

Судья приехал на следующий день в сопровождении милиционера. Суд состоялся вечером, контора лесоучастка была забита до отказа.

Но перед этим с Мартой поговорил Егор Васильевич Бердников, бригадир. Здоровущий, угрюмый, необщительный человек с черной окладистой бородой. С первых же дней его поставили к ним бригадиром. Поначалу выселенки невзлюбили Бердникова, слишком строг и требователен, но потом свое мнение изменили. Он научил, как держать топор, как при этом стоять, чтобы нечаянно не порубить ноги, как правильно одеться той одежонкой, что у них была. Знал, когда становилось невмоготу, и разрешал греться у костра. Его советы помогли им пережить первую страшную зиму. Их бригада постоянно была впереди по выработке, и получали они больше всех.

Бердников отозвал Марту в сторону – до суда она продолжала работать, – сказал:

– Про то, что тебя вызывал комендант, на суде ни слова. Привлекут за клевету и прибавят срок.

– Но, Егор Васильевич, я у него до обеда просидела. Честное слово!

– Верю. Но кто подтвердит? Кузаков, поганый человечишка, действует по указке Ножигова и будет все отрицать. И Алексеев до суда не должен ничего знать, человек он смелый, прямой, выскажет все Ножигову и только навредит тебе.

– А что я тогда на суде скажу? Что полдня делала? Нарочно прогуляла?

– А я тебе сейчас подскажу, за этим и позвал.

И когда судья спросил Марту о причине опоздания, она сказала так, как посоветовал Бердников – пошла утром со всеми на работу, но на подходе к лесоделяне у нее прихватило сердце. Такое с ней уже было. Предупредить бригадира не смогла, так как испугалась и пошла назад. Медпункт не работал, фельдшер уехала в райцентр за лекарствами. Отлежалась до обеда в бараке и пошла на работу.

После нее спросили Бердникова, весь его вид вызывал уважение, бригадир погладил бороду и обстоятельно охарактеризовал Марту – хороший работник, награждена медалью, не отказывается ни от какой работы, ни одного самовольного ухода, ни одного опоздания…

Слова эти посеяли сомнение в душе судьи, и он уже готов был оправдать подсудимую, но вспомнил странную заинтересованность в этом деле секретаря райкома, призвавшего его построже быть с прогульщиками, но, конечно, соблюдая законность. Вспомнил и присудил – в течение полугода высчитывать у Марты Франц из зарплаты двадцать пять процентов.

Ножигов был вне себя. Еще вчера он позвонил Дрюкову и сообщил, дело сделано, теперь все зависит от судьи. Дрюков пообещал воздействовать на судью через Шипицина. И вот, осечка. Не могла Марта сама додуматься до этого, она обязана была сказать, что находилась в комендатуре. Кто же такой умный, кто подсказал ей, как нужно говорить? Ничего, в тюрьму Марта все рано сядет. Он не может иначе. Теперь это уже вопрос чести. Тут Ножигов скривился, боже, о какой чести может идти речь, одна подлость и коварство. И тут же оправдал себя – а иначе не проживешь.

Алексеев узнал о суде поздно, на два дня уезжал в Нахору. Пришел, когда уже все закончилось, и на дверях конторы висел замок. На полпути к баракам повстречал Бердникова, придержал его за рукав:

– Что решил суд?

– Полгода будут высчитывать двадцать пять процентов из зарплаты, трудновато придется им с матерью. Но, считай, она легко отделалась, явно хотели засадить в тюрьму. В этот раз не получилось, попробуют снова. Кому-то не нравится твое желание жениться на Марте. Вот и хотят убрать ее с твоих глаз. Может, вам пока не встречаться, сделать вид, будто Марта испугалась, вы поругались и между вами все кончено? Подумай, Ганя. Упекут ведь девку.

– Подумаю, Егор Васильевич, подумаю.

Только подошел к баракам, выскочила Марта, бросилась ему на шею:

– А Николай сказал, что ты в Нахоре.

– Только что приехал.

– Ганя, они пытаются нас разлучить…

Алексеев, обнимая Марту за плечи, молчал. Что он мог сделать? Как противостоять государственной махине, обрушившейся на них?

– Ганя, я боюсь. Но все равно мы будем вместе. Правда?

– Конечно, милая. Мы всегда будем вместе. Нас никто не разлучит.

Не мог Алексеев в эту минуту сказать Марте, что советовал Бердников, хоть и понимал его правоту.

Зато, только Марта вернулась в барак, как ее обступили женщины и наперебой начали уговаривать – порви с Ганей. Мужчина он хороший, но лучше тебе обратить внимание на своих. Вон Гарейс по тебе сохнет. Смотри, доведет тебя любовь до тюрьмы. Раз это не нравится начальству, оно сделает все, но разведет вас…

Мать молчала, и было непонятно, на чьей она стороне.

Отмалчивалась и Марта, разве им объяснишь, что она жизни без Гани не представляет. Ганя! Марта обратила на него внимание с той самой первой встречи, когда он отогнал собаку, которую науськал на нее Хорошев. Тогда ее поразили его слова, что он не отказывается от верований своего народа, и это говорил коммунист. И вообще, он был какой-то другой, отличался от всех мужчин, которых она знала. Пришла домой, и мать сразу почувствовала ее настроение:

– Что с тобой?

– Да так, встретила одного человека. Якут, помог мне мешок донести.

– Чем же он интересен?

– Даже не знаю, как сказать. Это словами не передашь.

– Ты что, влюбилась?

– Мама!

– По ней Андрей сохнет, а она в первого встречного втюрилась.

– Ни в кого я не втюрилась. Просто человек он необычный, какой-то… настоящий.

А про себя подумала, может, и влюбилась, еще ни один мужчина не вызывал у нее такого, такого… она сама не могла объяснить того, что с ней происходило. И потом, встречаясь с Ганей, ловила на себе его взгляды, и было предчувствие, что они обязательно будут вместе. Но матери ничего не говорила. Да и что она могла сказать, если на самом деле между ними ничего не было, и долог был их путь друг к другу. Когда во время выгрузки женщины спросили Ганю, ждать ли Марте сватов, и он ответил – ждать, Марта одна знала – Ганя не шутит. Все будет так, как он сказал.

Но прошла зима, прежде чем они стали мужем и женой.

Расстаться с Ганей? Да она день без него прожить не может! Будь что будет, она от Гани не откажется.

Через день после суда к Марте подбежал Андрей Гарейс – его бригада работала по соседству – и сказал, что Алексеева убили. Прямо в конторе.

Больше Марта ничего не слышала и не видела. И не помнила, как пробежала с отдаленного участка до села, как бежала уже по селу, под удивленными взглядами сельчан…