Владислав Ардалин – Мимикрия пустоте (страница 3)

Словом, вкушал мальчик нерафинированную Российскую Империю, из-за чего беспрерывно натыкался на несоответствие слов родителей – в частности, мамы, отец больше молчал – и реальности, которую они тщетно пытались объяснить при помощи голубого пятна.

Но как же тяжело! затуманить разум человеческий, если взгляд устремлен не на небо, но в дали пред собою… Когда Жене удалось в очередной раз поймать одураченных сказкой родителей на лжи, а газеты – на попытке воссоздать бутафорские подделки, он твердо решил с того дня верить только себе, пока не встретит ученого человека.

В таких убеждениях Орленку предстояло – к удивлению родителей – подойти к дюжине лет, хотя, по правде, Анна Родионовна всячески избегала упомянутого обозначения, ведь при его принятии на следующий год она оказалась бы загнана в ловушку вздорных предрассудков. Не изменяя бессменным традициям дня рождения, праздник, как добропорядочный джентльмен, приходил в точное время одного и того же дня – последние сутки лета, обещая в этот раз торжественно разделить место с цирковым выступлением. Подарком родители пообещали, после многочисленных уговоров Щедрости, заветные билеты на поезд, отбывающий рано утром с вокзала Юности. Иными словами, они согласились оплатить заветные билеты.

– Нечестно! Почему, когда чего-то ожидаешь, время отказывается выполнять свою единственную обязанность? – Женя, глубоко погруженный в свои мысли о скором представлении, направлялся на ярмарку, в сторону церковной площади.

Люди, гордо представлявшие себя «служителями» – хотя их действия в последнюю очередь напоминали службу – радушно встречали и возбужденно поддерживали приезд ярмарки четвертый год кряду. Доподлинно причина акта добродетели не оглашалась, но разного рода толки, построенные вокруг озвученной мистерии, неизменно сводились к единственной фразе – свечной заводик в недвижимом имении. Опровергать или доказывать данную теорию никто – в силу неизбежно негативного исхода – не брался, предлагая пользоваться милостивым гостеприимством церкви и ее «служителей».

Иными словами, Женя знал маршрут на уровне мышечной памяти и, пока голова его бороздила просторы глубокого океана мыслей, юные ноги механической походкой стремились в место, невольно вызывающее настроение грандиозного праздника.

Вдалеке засияла пустынным золотом верхушка церкви, а едва Женя круто завернул за угол последней преграды, взору его предстал ее полный – в меру вороватый – в меру цыганский – в меру симпатичный облик. Не успел Женя окинуть проницательным взглядом открывшийся вид на ярмарочные просторы – пошлая обрамление христианства его не интересовало – как ему – продолжавшему свободное плаванье – стеной преградил путь появившийся словно из ниоткуда мужчина.

Бывают такие поразительные случаи, когда собственное мнение о незнакомом собеседнике пугающе просто удается составить прежде, чем первые слова успевают пролиться из уст его, прибегая при этом не к методу доказательств, но к самым низменным чувствам, которыми природа нас одарила. Вот и сейчас, пойманному врасплох пловцу оказалось достаточно лишь запаха грандиозной попойки и жалкого вида стоящего напротив мужчины.

– Слышь, мальчик, – бесцеремонно начал он. – Помоги бедному дяденьке, дай ему денежку на пропитье, – Сухой голос окончательно сформировал мазками созданный образ. Стало понятно, что нежеланный собеседник с трудом, будто после зубного врача, выстраивает слова в шеренгу предложения.

– Извините, дяденька, – излишне вежливо проговорил Женя, с испугу вынырнув из размышлений, – у меня нет ни копейки, – Не соврал он, и вместе с тем прозвучало это так скудно, что мальчик счел нужным добавить. – Родители отродясь не выделяют.

– Нахал! – Внезапно нашел забулдыга в своем голосе злость. – Как смеешь обманывать? И не просто лгать, а бессердечно отказывать нуждающемуся? Еще и на глазах самого…

– Дяденька, – резко перебил Женя, быстро оправившись от изначально поразившей его робости. Он не впервые натыкался на подобных комичных неудачников, утвердивших своей жизненной целью превращение в злую собаку. Возложив на небо формальные обязанности, они нашли собственное избавление в предмете материальном, способном затапливать любую горесть и радость. Орленку претила сама идея столь бездарного бытия, и поэтому, нарочито грубо перебив собеседника, он эмоционально добавил: – Нет у меня никаких денег! И даже если бы нашлись, да пусть бы я из семьи аристократа происходил – ничего бы вам не дал.

– Паршивец! – На секунду показалась поднятая в кулак рука. – Жадность страшный грех, маленький нахал! Да чтоб тебя наказал сам…

Тут распаленного до опасного предела мужчину кто-то приятным голосом громко окликнул.

– Сергей Афанасьевич! – Пролился обескураживающе мягкий, певучий голос. Не было сомнений в принадлежности жалких псов к общей стае. – Не допытывайтесь, будет вам. Нынче я озаботился, чтобы вы своих сил попусту не тратили, нам с вами еще праздновать. – С улыбкой, способной легко поразить любую даму, произнес вовремя появившийся собутыльник.

– Коля! Если бы ты только – здесь он гадко икнул, – слышал, как стервец огрызался… обожди, а куда он исчез?

А Женя, не воспылав сердечным желанием узнавать причины празднования – пускай это останется на доброй совести находчивого читателя, – счел благоразумным удалиться, оставив Сергея Афанасьевича в полном недоумении. Вследствие этого вес маршрута невольно преобразился, прибавив в себе несколько сотен грамм кругов, крюков и поворотов. Наконец, отлично знающий каждый брусчатый переулочек, грязную улочку и темную тропку Орленок механической походкой снова вывел свое тело к преобразившейся со вчерашнего дня площади, только на этот раз с ее противоположной стороны, расположив горизонтом между собой и церковью бесчисленные лавки.

День лишь начинал свой ход: бесстыдные в своем блеске от палящего августовского солнца колокола успели возвестить о наступившем полудне, но томившиеся на протяжении года люди вожделеющего типа – как прав Платон! – нашли сей факт достаточным, чтобы заполнить собой все ярмарочное пространство. Независимо от направления, взгляду представала оживленная деятельность: одни нескромно настаивали на значительных скидках, другие с сердечными заверениями кричали об уникальности своего заграничного товара, третьи же спешно заканчивали обустраивать свои места.

Поистине! какой силой обладают редкие события – неважно, из злого начала они проистекают или из доброго, ведут ли от торжественного к траурному, как прошлогодняя давка, или от недовольного к варварски справедливому, как лишенная носителя французская голова, так сильно разочаровавшая чувствительных романтиков; повторю – какой силой обладают редкие события, раз они способны объединять в безумных количествах людей, не знавших друг друга! А может… какой безвольностью обладает народ, раз позволяет исключению завладевать собою?

И хотя лишенный критического мышления читатель может допустить, будто бедный окружной город сразу же изменился, окрасился в яркие цвета и повеселел, он должен трезво сознавать невозможность преображения в один день – правило справедливое и для человека. Давящий шум, нестройный гам, смех детей, громоподобный топот, звон металла – всего было недостаточно, и ярмарка пока что от силы походила на свое величие, набираемое обычно к концу первой недели.

Для Жени именно начало представлялось любимою порой. Порой, когда без двух недель двенадцатилетний мальчишка преисполнялся чувством открывателя, повторно прибывающего на им самим обнаруженный тремя годами ранее остров дикарей, дабы засвидетельствовать возможные изменения его уклада. По традиции он возжелал подробнейше рассмотреть новый entourage в круговом обходе. Единогласно – бескрайнему голубому пятну мальчик не верил – решив двигаться змейкой между рядами, он незамедлительно нырнул обратно в океан и в мерном темпе поплыл вокруг ярмарки.

– Вроде не оплошали в этом году, совсем не оплошали. Конечно, посмотреть надобно, что через пару дней станется да цирка дождаться, но несомненно не хуже прошлого будет. Надо же! Дядя Яков!

Не успев достичь первых результатов в осмотре, юный исследователь встретил знакомое лицо. То был Яковлев Александр Петрович, известный в определенных кругах – не только родной губернии – в первую очередь за честность и врожденную предприимчивость. Пускай Александр Петрович никогда не подозревался в обремененности ученым интеллектом, все же был он мужиком толковым, всегда смотревшим вперед с расчетом исключительно на свои руки и голову.

Дядя Яков смиренно нес бремя одинокого человека и последние годы находил утешение лишь в единственном родственнике – родной сестре, Маше Стронской – крепко окопавшейся в хлопотах собственной семьи, но всегда находившей время на любимого братца.

Силуэт старого друга, на данный момент озабоченно копошащегося у внешней стороны прилавка, вызвал прилив простодушной радости у Орленка, и он, резко сорвавшись с места, ловко набросился на торговца, застав его врасплох.

– Женька, неужто ты? Напугал старого, ох напугал! – изъясняться о себе в третьем лице было у Александра Петровича в привычке, равно как причислять себя к людям преклонного возраста, несмотря на всякое отсутствие признаков такового. – Изменился же ты за год, поднабрал! Ну, будет тебе, будет, дядька Яков столько хороших дел не совершил, сколько ты его обнимаешь.