Владислав Афонин – Красный тряпочник (страница 86)

— Тогда явно не всё потеряно. Не выкинешь слова из песни, Горилла, — грустно улыбнулся Ярослав, сам проворачивая собственные судьбу и роль в этой жизни через слова собеседника. Медленно допил оставшийся «Кошачий глаз», наблюдая за уплывающей внутрь себя «туманностью». — Порой наблюдая золотое сечение в самых различных объектах, ты начинаешь понимать, что заложенная в этот мир гармония не могла появиться сама собой. Общество — тоже равновесная система. Маятник однажды обязан качнуться в обратную сторону, и все ужасы хаоса динамично сменятся логикой и чистотой порядка. Кстати, насчет Ford`а Nucleon. Зачем тебе чертежи, если у этого проекта даже не существовало опытного образца?

— Говорят, что не существовало. — Горилла опять хитро улыбнулся и закусил канапе с маслиной. Несколько сменил тему: — Но я не зря затеял эту беседу под хороший коктейльчик, меня на это кое-что вдохновило, вернее, кое-кто. Ты вернул мне чертежи, так хочешь наконец-то услышать имя того, кто вместе с ретромобилями перевозил какие-то странные ЗИЛы в той странной «Мрие»?

— Я весь внимание… — Ярослав откинулся на спинку кресла, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Философ, эстет, сумасброд и последний гений двадцатого столетия, недавно трагически почивший в бозе. — Горилла закурил сигару и выпустил дым сквозь волосатые бычьи ноздри. — Семиструнный-Проталин Эрнест Кириллович, режиссёр театра и кино.

Часы зловеще начали отсчитывать полночь. Зловещий «Летучий голландец» на картине словно ожил, мерцая зеленоватым. Проклятый корабль вёл за собой идеальный шторм. Паззл продолжил складываться, а круг непросто дела стал замыкаться.

Глава XXV. ЭТИКА И ЭСТЕТИКА

Поглощённая мечтами о будущем и о той исключительной роли, которую ей, быть может, предстояло играть, Матильда иной раз не без сожаления вспоминала о сухих, метафизических спорах, которые у них прежде возникали с Жюльеном. А иногда, устав от этих высоких размышлений, она с сожалением вспоминала о минутах счастья, которые обрела воле него. Но эти воспоминания вызывали у неё чувство раскаяния, и иной раз жестоко терзало её.

Стендаль, «Красное и чёрное».

Поздней ночью наземный переход над никогда не спящей Профсоюзной улицей, представляющей собой один из многих гигантских желобов, пересёк достаточно молодой мужчина. Он в определённой тревоге оглянулся, но слежки за собой не обнаружил. Оранжевый свет уличных фонарей постоянно перекрывали тени пролетающих мимо аэромобилей. Около железной бочки с полыхающим внутри пламенем прямо на бетонном полу неподвижно развалились электроотморозки, видимо, перед этим успевшие принять большую дозу киберкайфа. Да, хорошо, что с ними никто не успел встретиться, пока они были в сознании. Брезгливо обойдя обессиленных хулиганов, мужчина трусцой стал спускаться по лестнице, минуя пустые банки, бутылки, лужи сомнительной жидкости и разрисованные вульгарными граффити грязные стены. Человек шёл со стороны строительного треста и лесопарка — того самого места, где Боров, Ярослав и другие сотрудники Экспериментального отдела пытались разобраться с бандой Яхи Яьяева.

Резкий удар по немытым перилам заставил ночного путника вздрогнуть. Мужчина остановился и осторожно выглянул, пытаясь понять, что происходит на соседнем лестничном пролёте. Удар металла о металл настойчиво повторился. Вверх кто-то медленно шёл. На какой-то момент человека одолели колкие сомнения, но иного способа пересечь Профсоюзку, кроме этого неприятного во всех отношениях перехода, в ближайших окрестностях не было.

Вдохнув, путник решил на полной скорости преодолеть странного прохожего. Опасения его оказались излишни: наверх медленно поднимался старый бродяга, видимо, тоже находившийся под воздействием определённых веществ. Через равные промежутки времени старик в поношенной одежде ударял длинным железным ломом о перила, словно кого-то призывая. Бродяга совершенно не обращал никакого внимания на прохожего.

— Сначала чума, потом война. Кто из всадников остаётся?! Голод и смерть! — ударив ломом ещё раз, проскрипел старик сквозь тёмно-жёлтые зубы. — Голод и смерть…

Немного переведя дух, молодой мужчина выбежал из сырости перехода на свежий воздух. Летала Профсоюзная улица-полуночница, гремел МКАД в трёхстах метрах. Ввиду позднего часа на остановке, названной в честь московской кольцевой аэродороги, не стояло ни одного человека. Какой-то таксист даже немного притормозил перед остановкой, думая, что мужчина опоздал на последний аэробус и сильно нуждается в транспорте. Поняв, что его услуги в данной точке не востребованы, водитель поехал дальше в сторону области.

Вдруг путника окликнули с лестницы перехода.

— Да, дружок, голод и смерть. — Бродяга оскалился, теперь смотря точно в глаза ночному прохожему. — Но сможет ли восстановить баланс демон в капюшоне, который оставляет за собой лишь красную тряпку?

Немного задрожав при данном упоминании, мужчина зашагал прочь от мрачного надземного сооружения. Он преодолел небольшую зону с неухоженной травой и несколькими деревьями и двинулся в сторону дома, минуя нежилое одноэтажное здание, в котором располагались закрытые на ночь почта, две аптеки и три продовольственных магазина. На бесплатной парковке стояло достаточно количество аэромобилей. Боковое окно одной из аптек зловеще горело жёлтым глазом в темноте.

Остановка «Улица генерала Тюленева, дом 41» была предпоследней перед конечной. На ней и в дневное время появлялось мало людей, так как все пассажиры заворачивающих на данную улицу аэробусов выходили ещё либо у станции метро «Тёплый стан», либо на МКАДе. Садились здесь лишь те, кто ждал маршрутку № 540, курсировавшую по кольцевому маршруту в пределах части района. Сама двухполосная улица пролегала перпендикулярно Профсоюзной и параллельно — МКАДу, с одной стороны идя мимо гаражей и небольших лесопосадок.

Мужчина вышел с парковки, по дуге обошёл бок дома № 41 и направился к телефонной будке, что стояла рядом с остановкой. В который раз напряжённо оглянувшись, он снял трубку достаточно старенького таксофона и быстро набрал номер, известный только ему. Незаконная реклама, расклеенная внутри будки, предлагала звонившему «лучшие цифровые наслаждения».

— Алло! Да, это я. По-моему, это последний таксофон в Москве, который не прослушивается чёртовым «Оком». Ты как? Что? Пропадаешь. Используешь блокатор? Ну-ну, а я вот по старинке. Не верю я этой простоте: училка-то тоже, говорят, использовала блокатор. — Человек внимательно посмотрел сквозь мутное стекло телефонной будки, но не обнаружил ничего подозрительного. За полем, на котором радиолюбителям днём нравилось запускать радиоуправляемые самолётики, продолжал шуметь МКАД. Чуть поодаль, дальше в район, манила синими огнями аэрозаправка. — Слушай, времени мало, я звоню по делу. Ты бы знала, что тут случилось у нас в Теплаке. А-а, знаешь, если читаешь Atommail. У Приставалова новый источник в милиции? В общем, слушай, после той аферы с Коломиным пёс прекратил полностью выходить со мной на связь. С тобой очкарик уже давно не связывается? Плохо дело… Мне кажется, нас хотят слить. А чёрт с ней уже, с конспирацией. Мне кажется, Коломин всё уже прознал про нас: на работе на меня стали косо поглядывать. Это не паранойя, дорогуша. Тогда покинуть Москву? Милая, дорогая, я носитель гостайны, чтоб её. При любом движении не в ту сторону «Око» всё моментально сольёт, куда надо. Сбежать не получится. Я вот думаю, может, пойти к Коломину и уже написать чистосердечное? Да, скорее, отправлюсь на пожизненное, но зато буду в тепле да под охраной. Профессию попроще освою, книжки умные читать наконец начну. И самое главное, в тюряге меня не достанут ни наши мясники, ни этот маньячина с обострённым чувством справедливости. Да, дорогуша, я тоже хотел, чтобы всё сложилось иначе, но мы слишком далеко зашли. Я только не хочу, чтобы пёс и очкарик вышли сухими из воды, когда почти всю нашу группы вырезали, как беззащитных щенят! Чувство безнаказанности свело их с ума. Жалко, у нас нет связи с Коломиным. Нет, через Градова нельзя. Прав был Шурик насчёт Констатиныча, прав. Не было тут зависти ни с моей, ни с его стороны, просто мы раскусили эту натуру человеческую. Да уж, человеческое, слишком человеческое. В общем, милая, родная, если почувствуешь, что со мной что-то случилось… Нет, даже не так: если почувствуешь, что тебе хоть малая малость что-то угрожает, слей всё… этому Приставалову. И сразу договорись с ним о встрече с Коломиным! Надеюсь, этот журналюга связался с правильными ментами, а не «оборотнями». Может, его источник — это и есть сам Коломин! А я? А я устал, дорогуша. Сейчас я зайду за вещами, вызову такси и поеду прямиком в Экспериментальный отдел, к Борову. Не-не, никакой Петровки: там-то как раз могут быть люди ублюдка. Досижу ночку в безопасном изоляторе, а там… Ты права, милая, родная, лёгких денег не бывает. Как говорил один мудрец, жадность ведёт к нищете. Не хочу говорить «прощай»…

Человек смиренно положил трубку, будто навсегда мысленно попрощавшись со своим собеседником. К сожалению, чувства его оказались обоснованными.

Сзади к остановке незаметно успел подъехать милицейский УАЗ с выключенной мигалкой. Из него вышли трое и подошли к одинокому мужчине, перегодив проход. Человек внимательно рассмотрел беззвучных незнакомцев, хранивших идеальное молчание. Первый снег падал на их тяжёлую силовую броню, частично тая, частично оставаясь на ней гладким блестящим налётом. Можно было подумать, что это милицейский патруль решил проверить полуночного прохожего или даже «оборотни» из МВД успели выследить и послать своих людей за желающим выйти из игры. Вот только советская милиция не носила шлемов, формой и очертаниями похожих на голову верблюда.