Владимир Железников – Рассказы (страница 6)
После звонка, когда ребята гурьбой собрались возле Димки, Наталья Валентиновна сказала:
– Иванов, пойдём, пожалуйста, со мной в учительскую.
Димка пошёл за Натальей Валентиновной и почему-то вспомнил маму, как он позавчера точно так же шёл за ней по заснежённой улице, и вспомнил Севера Ивановича. И подумал, хорошо или плохо, что на свете есть Север Иванович?
В учительской никого не было. Наталья Валентиновна обрадовалась этому, потому что она чувствовала какую-то неуверенность перед мальчиком.
– Так, – сказала она и провела рукой по волосам. – Сегодня ты можешь зайти к Михаилу Платоновичу. Он тебя ждёт. И потом… – Наталья Валентиновна покопалась в своём портфеле. – Вот возьми. Она протянула ему его дневник.
Димка не знал, что ему делать, и понуро сказал:
– Хорошо. Я зайду.
Он взял дневник и пошёл. Ему хотелось что-нибудь ещё сказать учительнице, он чувствовал себя виноватым перед ней. Димка остановился, но никаких слов не придумал и сказал:
– До свиданья, Наталья Валентиновна!
Димка шёл и думал, чем бы порадовать Михаила Платоновича. Он решил пойти в лес и принести ему свежих пихтовых веток. От них так хорошо пахнет морозом и лесом, а ведь Михаил Платонович давно уже не был в лесу.
И вот Димка перед дверями комнаты Михаила Платоновича. В руках у него здоровенные ветки пихты. Он медлит, потом осторожно стучит. И вдруг из-за дверей раздаётся не какой-нибудь слабый, болезненный голос, а громкий, так хорошо знакомый бас Михаила Платоновича:
– Да, да, войдите!
Михаил Платонович сидит на кровати. У него желтоватое, похудевшее лицо, но глаза весёлые.
– Димка! Наконец я, брат, тебя дождался. Ох, ты, я вижу, половину тайги приволок! Поправлюсь, даже погулять будет негде!
– Нет, я по всем правилам: что можно, то и обломал.
Михаил Платонович положил себе на грудь ветки пихты и дышал ими. Он молчал.
– Дядя Миша, а что я ещё принёс, смотрите. – И Димка вытащил ледышку. Она основательно подтаяла у него в кармане.
Михаил Платонович взял ледышку и увидел, что внутри вмёрзла лягушка.
– Иду я по лесу, пихтовые ветки подбираю, – рассказывал Димка, – вдруг под ноги мне льдинка попалась, а в середине – тёмное пятнышко. Взял в руки – лягушка. На свету каждая жилка видна, а лапки в стороны раскинуты, точно мороз её схватил в прыжке. Ловко квартирку зимнюю придумала.
Михаил Платонович внимательно слушал Димку, потом положил льдинку в блюдце, которое стояло на стуле у кровати, и вдруг решительно сказал:
– Нy-ка, помогай. Я ведь сегодня первый раз встаю. – И Михаил Платонович, поддерживаемый Димкой, сделал первый осторожный шаг.
Он тяжело опирался на Димкино плечо и, видно, сильно волновался. Ещё один шаг – и снова остановка. Потом сразу четыре шага. Михаил Платонович отнял руку от Димкиного плеча и облокотился на подоконник.
Михаил Платонович смотрит на заснежённую улицу, на чернеющие человеческие фигурки и следы на снегу. И ему делается жарко-жарко, он вдруг пугается, что не дойдёт до кровати.
– Извини, я лягу. А то разволновался. Увидел улицу, снег, людей и разволновался.
Но теперь-то мы с тобой ещё повоюем. Главное – живу.
«А как же может быть иначе?» думал Димка. Грустить – это он уже знал, терять дружбу тоже знал, но вот как не жить, этого он ещё не понимал.
Димка встал.
– Ну, я пошёл, Михаил Платонович.
– Иди, иди. Завтра приходи обязательно.
Дома он вытащил из портфеля свой дневник. Полистал его так, как будто это были совсем не его, а чужие записи. Не рассматривая, вырвал страницу, где была нарисована Наталья Валентиновна, и написал:
5 декабря
И совсем я не один на всём свете. И мама у меня, и Север Иванович, и Михаил Платонович, и Юрка Новиков, и все ребята в классе, и Наталья Валентиновна тоже.
А вот Гога один.
Из биографии Вовки Курочкина
Началось всё с того, что Вера Васильчикова попала в комиссию, которой поручили составить программу концерта к родительскому дню.
Комиссия работала непрерывно, без отдыха, до самого обеда. Говорили сразу все: трещали девочки, вставляли острые слова мальчишки, а вожатый руководил спором.
Спорили долго, до хрипоты, и непонятно было, как члены комиссии понимают друг друга. Но они понимали, потому что вожатый неожиданно сказал:
– Ну вот, наконец программу утрясли.
Все облегчённо вздохнули.
Эх, жалко фотографа нет, а то бы щёлкнул нас на концерте, – заметил мальчишка, который сидел на подоконнике и болтал ногами.
– Вот бы здорово! Это идея! Молодец, Борис, хорошо придумал! – снова раздался разноголосый хор.
И тут послышался новый голос, который во всём этом споре не участвовал. Он был робкий и тоненький и принадлежал самой маленькой девочке. Когда она заговорила, то все уставились на неё.
– Я знаю одного фотографа…
– Подумаешь, я знаю целых десять, – перебил её Борис.
– Нет, вы меня неправильно поняли. Он в нашем лагере. Это Вовка Курочкин из третьего отряда.
– Это такой вот шкетик? – засмеялся Борис.
– Он вовсе не шкетик! – вдруг обиделась девочка. – Я всю его биографию знаю.
Он… он… редкий человек. Настойчивый.
– Ну ладно, – примирительно сказал вожатый, – не будем ссориться. Между прочим, Борис, ты неправ. Ты же не знаешь Курочкина, а берёшь на голос. Васильчикова, приведи Курочкина.
Борис упёрся руками в подоконник и спрыгнул на пол.
– Поживём – увидим.
Ребята разбежались, и в комнате остался один вожатый.
Стало тихо. Но скоро под окном послышались приглушённые голоса. Это были Васильчикова и Курочкин.
– Не понимаю, почему ты не хочешь идти?! Ведь ты меня ставишь в неловкое положение.
– А кто тебе велел говорить про меня?
– А зачем ты хвастался, что будешь меня каждый день фотографировать? Я даже маме про это сказала.
Курочкин промолчал. Видимо, он колебался.
Но тут в окне показалась взлохмаченная голова вожатого:
– Ну, Курочкин, принимаешь предложение?
Вовка отчаянно покраснел и сказал робко:
– Можно попробовать, но если что не получится…
– Не скромничай, не скромничай!
Вовкин аппарат был древней конструкции, сильно потрёпанный от времени. Именно поэтому Вовка и колебался, когда Вера вела его к вожатому: вдруг аппарат не сработает.
Страсть фотографа всё же взяла верх над осторожностью, и он вытащил аппарат со дна чемодана.