Владимир Железников – Рассказы (страница 43)

Работа у нас была тяжелая. Холодно. Деревья, когда мы их пилили, звенели от мороза. Я старался не обращать внимания на мороз, слушал звон деревьев и подпевал этому звону. Но к концу работы я уже не мог петь, у меня пересыхало в горле, лопались от холода губы, не гнулись пальцы.

Дней через десять снова пришла Лена.

– Больше писать не будете? – спросила она.

Я вытащил три письма.

– Вот. Отправь по одному.

– Ответного письма еще не было. Я уже на почту ходила, нет. – Она посмотрела на мои ноги. – Это вы правильно поступили, что купили валенки.

– Деньги получил. Возьми рубль на марки для моих писем.

– Нет, – сказала она. – Я не возьму.

– Ну, купишь конфет, подружек угостишь. Возьми.

– Я ведь не за деньги. Мне вашу маму жалко.

В тот день у меня случилась неприятность. В нашем бараке жил парень но прозвищу Циркач. Это был вор, он уже третий раз попадал в заключение. Когда мы пришли с работы, Циркач подозвал меня и стал щупать валенки.

– Теплые? – спросил он.

– Теплые, – ответил я.

– Дай-ка примерить.

Я снял один валенок. Он примерил и попросил второй. Потом он походил в моих валенках и сказал:

– Ну, вот что. На время у тебя их конфискую. Пока сам не куплю.

– Брось шутить, – сказал я. – Я работал, а ты здесь сидел и притворялся больным. Снимай.

– Мальчики, вы слышите этот голос? – спросил он у своих дружков. – Он хочет, чтобы я отдал ему эти теплые валенки. У меня ревматизм, а ты молодой.

Я схватился за валенок и хотел стащить у него с ноги, но Циркач ударил меня ногой прямо в лицо.

– Иди ты… – сказал Циркач. – Иди ты от меня. Привязался!

Я посмотрел Циркачу в лицо, в его бесцветные, чуть косоватые глаза и не увидал в них ни стыда, ни жалости. Наглые глаза, как у Мазина. И вдруг я понял, что боюсь его. «Мазина боялся, Циркача боюсь, – подумал я. – Только бы никто об этом не догадался».

Всю ночь я не спал и придумывал месть для Циркача. А утром намотал на ногу бумагу и одел свои старые ботинки. Нос у меня распух, под глазами синяки. В этот день я плохо работал и впервые не выполнил дневной нормы.

Когда мы возвращались в колонию на обед, я увидел Лену, бежавшую нам наперерез. Она вытащила из кармана конверт и показала мне.

– Часовой, – попросил я. – Это письмо от матери. Разреши взять.

– Нельзя, – ответил часовой. – Только через комендатуру, в установленном порядке.

Лена шла рядом с нами и ничего не говорила. В руке она держала твое письмо, я даже различал твои почерк на конверте. Мне нужно было только протянуть руку…

– Часовой, будь человеком! Ведь от матери письмо.

– Я-то человек. А вот ты кто? Проходи, девочка.

«Он человек, – подумал я. – А кто я? И я тоже человек. Я тоже человек, только потерянный».

После обеда меня вызвали к начальнику лагеря.

– Садитесь, Корсаков.

Я сел.

– Как вас разрисовали. Трудно? Мне здесь тоже трудно. Каждый день смотрю на плохое, на молодых ребят, которые вдруг стали ворами. Они бы могли учиться, работать, читать, гулять, плавать по морям, а они стали ворами. Приятнее было бы мне работать среди честных людей.

Я промолчал.

– Вот письмо.

– Спасибо, гражданин начальник, – сказал я. – Разрешите идти?

– Идите. Но девочку больше не впутывайте в это дело.

– У меня нет другого выхода, гражданин начальник. Если мать узнает обо мне, она умрет с горя. Из заключения я выйду, а если мать умрет, как тогда?

Я посмотрел ему в глаза. Они были у него серые и грустные.

– Ладно, Корсаков. Письма приноси мне, а я буду передавать их Лене Кежун.

А вечером Циркач сам отдал мне валенки.

– Возьми. – Он бросил валенки. – Носи и вспоминай меня.

Но с этого дня Циркач приставал ко мне каждый день. То он, когда я умывался утром, уронил мой зубной порошок. То насыпал мне в суп столько соли, что его нельзя было есть.

Однажды, когда я писал тебе очередное письмо, он выхватил его и стал зубоскалить.

– Братики-уголовнички, сейчас с этой эстрады я прочитаю вам художественное послание дорогого сыночка к любимой мамочке!

– Отдай! – сказал я,

– Ха-ха-ха! – ответил Циркач. – Это я могу сказать: отдай. А ты ша, мальчик. Побегай по белому свету с мое, тогда и говори: отдай. А теперь твои старшие друзья по заключению хотят повеселиться.

– Отдай, Циркач, я тебя прошу. Ну, хочешь я подарю тебе валенки?

– Валенки? Нет, не подходит. В это дело почему-то вмешался гражданин начальник. Он здесь главный. А я уважаю главных. Ты не знаешь, почему в это дело вмешался начальник? А? Так я тебе отвечу: ты пожаловался ему. Ай-ай, нехорошо жаловаться на своих. Мы ведь вместе исправляемся. И у нас встречаются трудности на этом пути. А ты жаловаться…

– Я не жаловался, – сказал я.

Когда он прочел первые строчки письма, я ударил его. Удар был слабый, но от неожиданности он упал. Он тут же вскочил и сказал:

– Ах, вот даже как? Ну, начнем светопреставление, больше я терпеть не намерен! Граждане, прошу занять места.

Я сделал ложный выпад правой, а левой ударил в челюсть. Циркач отлетел в угол комнаты, постоял, сунул мое письмо в карман и пошел ко мне навстречу. Он замахнулся, но я ответил аперкотом в сонную артерию. Это был классический удар, сделанный по всем правилам бокса. Циркач даже не охнул, Я вытащил у Циркача из кармана письмо. Оно было скомкано и разорвано. Сел, чтобы переписать его, но руки меня не слушались, дрожали от напряжения после драки. Так я тебе и не отправил это письмо.

Прошло несколько дней. И вдруг меня вызвали в комендатуру, в комнату свиданий. Прихожу, вижу – сидит Лена.

– Почему вы больше не пишете? – спросила она.

– Я теперь буду отсюда писать.

– Вы ей все рассказали?

– Нет, но расскажу.

Лена сидела нахохлившись. Маленькая какая-то. Шапку сняла, у нее две тоненькие косички. Из-под шарфика торчал красный галстук.

– Принесла вам вазелин. – Она протянула трубочку вазелина. – Вы руки смазывайте и губы. От мороза помогает. Ну, я пошла. До свидания, товарищ Корсаков!

– До свидания. Зови меня просто Виктор. Какой я товарищ? Мне еще далеко до товарища.

– Можно, я буду к вам приходить? Я в классе всем про вас рассказала. Меня даже на сборе хотели обсуждать за то, что я дружу с вором. А вожатая сказала: «Кежун ведь не собирается сама стать воровкой. Она хочет перевоспитать Корсакова». Вы не сердитесь, я совсем не поэтому хожу к вам, чтобы перевоспитывать. Я знаю, вы уже сами перевоспитались. Я просто так хожу, не знаю почему. Я пошла.

«Я потерянный или уже просто человек? Нет, я уже не потерянный», – подумал я и вспомнил слова Лены: «вы уже сами перевоспитались».

Я шел к бараку и мне навстречу попадались заключенные. «Все потерянные. Откуда они? И какая сила заставляет их идти этим путем? Раньше я никогда не думал о коммунизме. Учил в институте про коммунизм, сдавал экзамены, а никогда не задумывался. А теперь подумал: придет коммунизм и во всем мире не останется ни одного потерянного человека. Ни одного! Люди даже забудут, что такое воровство. Они даже никогда не поймут, как это можно было не работать, а жить воровством».

Сейчас, когда ты читаешь это письмо, может быть, я иду с работы. Я иду молча. Многие разговаривают, а я молчу. Работаю я, как зверь, чтобы приблизить тот день, тот час, когда я снова увижу тебя, когда проснусь, и в окнах моей комнаты будет не проволока и не железная решетка, а простые стекла. Простые стекла, которые могут разбиться. А с улицы будет доноситься смех. Я так давно не слышал шума улиц, и смеха тоже давно не слышал.