Владимир Железников – Рассказы (страница 10)

И он встал, будто шёл так себе, а не на встречу со смертельным врагом. Он шёл с поднятыми кверху руками, без шапки. Полы его шинели разметал ветер, и они были похожи на крылья большой птицы. И мне захотелось, чтоб на самом деле это были крылья и чтоб дядя Степан вдруг оттолкнулся от земли и улетел.

«Живьём брать, живьём, не стрелять!» – истошным голосом кричал один из беляков, и я узнал в нём «рыжего».

«Так вот чьё это дело». И такая злоба вспыхнула у меня в груди, что весь страх как рукой сняло.

Я вскочил и бросился за дядей Степаном, не зная даже, зачем. Точно удары кнута, подстёгивали меня слова «рыжего»:

«Держи его, крепче держи!»

И вдруг яркое пламя ударило мне в глаза, и раздался оглушительный взрыв, как будто загремели сразу сто барабанов. А потом стало тихо-тихо. Я упал на землю и закричал:

«Дядя Степан, дядя Степан!..»

Но сколько я ни ждал, никто не нарушил этой страшной ночной тишины.

Утром я пришёл к Ивану Ивановичу. Старый учитель отвёл меня в чужой дом, где мы прятались с ним до возвращения нашего кавалерийского полка. После, когда красные вернулись, Иван Иванович надел свой выходной костюм, и мы пошли в штаб.

Командир полка выслушал мой рассказ, но в ответ ничего не сказал. Его смуглое лицо жалобно скривилось, он вышел во двор штаба и долго топтался под окном.

Видно, никак не мог свыкнуться с гибелью дяди Степана. Потом снова пришёл в комнату, где мы сидели, и принёс клинок дяди Степана.

«На, Николашка, носи, потому что ты был нашему Степану вроде сына». – Он похлопал меня по плечу.

Я, конечно, остался в полку. И старый учитель не захотел возвращаться домой.

Его, по нашей общей просьбе, зачислили штабным писарем.

На всех фронтовых привалах Иван Иванович всё учил меня: хотелось ему, чтобы мечта дяди Степана исполнилась и стал я большим грамотеем. До самого последнего дня гражданской войны мы так вместе и воевали…

Николай Фёдорович отвернулся от Серёжки и отрывисто, зло закашлял.

– А ты говоришь – отдай тебе клинок. Вот так-то.

Дед лёг на бок, спиной к Серёжке, несколько раз тяжело вздохнул. Потом зябко потянулся, передразнил чёрно-жёлтую иволгу, которая покрикивала на соседнем дереве, и сказал:

– Бабка, верно, заждалась дома. Пошли, что ли, перебей тебя пополам.

– Пошли, – ответил Серёжка. А про себя подумал: «А Дормидонта я всё равно обойду на плоскодонке».

Птица перелетная

История эта случилась прошлым летом. Был я тогда в отпуску и жил у лесника под Горьким, на левом, высоком берегу Волги. Семья у лесника была небольшая: он, жена и двое ребятишек. Один совсем малыш – четыре года, а второй уже пятиклассник. Я не знал, что у лесника два мальчика, потому что, когда я пришёл, старший ещё не вернулся из школы.

Он заявился к обеду. Аккуратно одетый, в белой рубашке, с пионерским галстуком.

– Здравствуй, – сказал я. – Вот поселился у вас, будем вместе рыбачить.

– Здравствуйте, – ответил он спокойно. – Я рыбалку не очень люблю, я больше лес люблю.

Подошла сама хозяйка, Марья Лавровна, загорелая черноволосая женщина. Она одна в семье была такая тёмная, а все трое мужчин – Иван-большой и его сыновья Ваня-маленький и Максим – были светлые, точно каждому из них на голову вылили по горшку сметаны.

– Ваня, – сказала она сыну, – иди напои Бурёнку. А то жарко, пить ей хочется.

Мальчик ушёл.

– Познакомились?

– Познакомились. От рыбалки отказывается. Лес, говорит, любит.

– Это у него по наследству, от отца. Того из лесу не вытянешь.

И правда, за неделю, что я прожил в избе лесника, я почти не видел Ивана Семёновича.

В лесу какая работа? Можно ничего не делать, и не скоро это заметишь. Есть ещё такие лесники. Смотришь, для себя травку покосит, дрова на зиму подсоберёт, а потом отдыхает.

А Иван Семёнович работал на совесть. То он дерево с гнилью найдёт и вырубит, то проверит, чтобы колхозное стадо не портило кустарник, а козы – не объедали молодых побегов. И за охотниками надо последить, чтобы кто-нибудь не задумал браконьерства.

Скоро появился у лесника ещё один жилец – студент-художник. Из Москвы приехал.

Тонкий такой, высокий юноша, одетый в синие парусиновые брюки с молниями на карманах и цветную ковбойку. У него было маленькое красивое лицо и волосы впереди стояли ёжиком.

– Хозяюшка, – попросил он, – приютите недельки на две.

Марья Лавровна посмотрела на молодого человека и ответила:

– С большой охотой бы, да некуда. – И кивнула па меня.

– Значит, опередили. – Он улыбнулся и снова стал просить: – Леса у вас хорошие, уходить не хочется.

– А чем будете заниматься? – раздался неожиданно мужской голос.

Все оглянулись. Перед нами стоял Иван Семёнович в выгоревшем армейском костюме и фуражке, сдвинутой глубоко на лоб. Он был удивительно лёгкий на ноги, и никто не слышал, как он подошёл. По лесу Иван Семёнович не ходил, а, можно сказать, плыл, точно его тяжёлые, крепкие ноги не касались земли.

– Испугал! – сказала Марья Лавровна. – Ходишь неслышно.

– Меня за это хождение всю войну в разведке продержали, а ты жалуешься. – Потом он снова обратился к молодому человеку: – Вроде не рыбак?

– Нет. Я студент-художник. Буду рисовать.

– Художник? Это красиво.

Тогда Марья Лавровна сказала:

– Ну ладно, оставайтесь. Спать будете на сеновале, а питаться вместе с нами, в горнице.

– Хорошо, – обрадовался студент. Он протянул Марье Лавровые руку и сказал: – Всеволод.

Потом подошёл ко мне, посмотрел на мои сложные рыбачьи приспособления и опять же протянул руку:

– Рыбак? А я так лесовик.

– Если лесовик, – ответил я, – значит, у вас и товарищ найдётся. Вот он, Ваня.

Студент поздоровался с Ваней. Потом увидел Максима, присел на корточки и вдруг закукарекал.

Максим рассмеялся. Марья Лавровна улыбнулась, а Ваня, тот уже считал студента своим лучшим другом.

На другой день раньше всех из дому ушли Иван Семёнович и Всеволод.

Всеволод – в лес, а Иван Семёнович уехал в город. В лесу появилась гусеница, и он поехал договариваться, чтобы прислали самолёт.

– Папка поехал за воздушным доктором, – сказал мне Максим. – Он как прилетит, как зажужжит, а потом начнёт бросать на лес белый порошок, и гусеницы сразу все пропадут.

Всеволод вернулся к завтраку. Он пришёл весёлый, в волосах у него были сосновые иглы.

– Сейчас, – сказал он, – будет вручён подарок. Максим, встань передо мной, как лист перед травой.

– Я стою, – ответил Максим, и видно было, что он даже пошевельнуться боится.

Всеволод полез в карман, и тут же в руках Максима появился дед, старый, горбатый, с клюкой. Он был сработан из какой-то коряги, которая, может быть, валялась в лесу уже несколько лет. Время, солнце, дожди изогнули корягу и сделали её отдалённо похожей на старого, крючковатого деда. А Всеволод это заметил: обрубил корягу, сделал деду глаза из зелёных сосновых шишек, и стал дед как живой.

Максим крепко прижал деда к груди и убежал.

– Здорово у вас игрушка эта получилась! – удивился Ваня.

– Это пустяк, – ответил Всеволод, – пойдём со мной в лес, я тебя научу. Здесь главное – острый глаз иметь, ко всякому дереву приглядеться, и фантазию. – Последние слова он проглотил, потому что Марья Лавровна налила ему в кружку молока и он отправил в рот большой кусок домашнего пирога с рыбой. – Вкусно! – пробурчал Всеволод. – Очень вкусно.

С этого дня Ваня ни на шаг не отходил от студента. Он носил ему краски и складной парусиновый стульчик. Бегал за водой к роднику, если Всеволоду хотелось пить. Ваня даже дружков своих забросил и не ходил к ним в деревню.