Владимир Захаров – О поэзии и науке, о себе и других… (страница 5)

Возвращаясь к «избыточности» Михаила Львовича, невозможно не упомянуть еще одну грань его бесконечной образованности, приводившей всех в изумление. МЛ был прекрасным знатоком английской литературы и истории, английской поэзии в особенности. Он даже сочинял шуточные стихи, лимерики, на английском языке. Уровень его знания Шекспира был вполне профессиональным. Доказательством тому служит небольшая заметка «Фортинбрас», содержащая оригинальный взгляд на интригу трагедии «Гамлет», которая была опубликована в Англии в литературоведческом журнале «Бард». При всей широте традиции российской образованности, вряд ли кто из членов естественно-научного сообщества может похвастаться подобным достижением.

Здесь время поговорить о поэтическом творчестве М.Л. Левина. С моей точки зрения, он был замечательным, очень талантливым поэтом, который по ему только одному понятным причинам никогда не писал «серьезных» стихов, ограничиваясь эпиграммами, бурлесками и «стихами на случай». В качестве мастера этих жанров он был полностью признан литературным сообществом. Некоторые из его эпиграмм стали хрестоматийными. Среди них эпиграмма на Сельвинского, присоединившего свой голос к травле Пастернака, которого до этого числил в своих «учителях». В одном из своих стихов Сельвинский сокрушался, что в жизни «не забил ни одного гвоздя».

Все позади – и слава и опала, Остались зависть и глухая злость… Когда толпа учителя распяла, Пришли и Вы – забить свой первый гвоздь.

Рецензируемая книга содержит довольно большую, хотя далеко не полную, подборку стихов Михаила Левина. Составляя ее, редакторы оказались в трудном положении. Поэзия Левина меньше всего предназначалась для печати. Многие его «стихи на случай» привязаны к очень конкретным обстоятельствам и требуют весьма развернутых пояснений. Многие эпиграммы и сатирические стихи содержат вольности и колкие шутки в отношении ныне здравствующих лиц. Составители сборника включали такие стихи очень выборочно. В результате многое выпало, в том числе, например, очаровательный мюзикл «Бедная Лиза», представляющий в комическом ключе ведущих сотрудников Института теоретической физики имени Ландау. Тем не менее подборка, включающая такие шедевры, как «Из незавершенного романа» или «Янкель при дворе короля Артура», ясно доказывает, что необходимо издать отдельной книгой все, написанное М.Л. Левиным в стихотворном жанре, снабдив их подробными комментариями. При этом не стоит бояться возможных обид, люди все-таки имеют чувство юмора. Такой сборник доставил бы истинное удовольствие всем любителям поэзии.

Я не могу отказать себе в удовольствии привести два отрывка из стихов Михаила Львовича, очень мною любимых и позволяющих оценить его юмор и поэтическое мастерство. Вот – о М.В. Келдыше:

Мальчишкой став питомцем ЦАГИ, Он твердо знал, зачем в овраге Вихрь, и как крыло Себя в том вихре бы вело. И вот ввели в Семью Большую — Попал в созвездие трех К. Он президент… Он член ЦК… Он одесную… Он ошую… И как последний марафет — Гусиный шаг и артлафет.

А вот – прелестный стих о Я.Г. Синае:

                         …дивный рыцарь, Которому нет равных в их породе, Загадочным и странным притяженьем Он манит дух мой через тьму веков. Ведь до него все рыцари сражались Друг с другом, или с дикими зверями, Или с колдуньей, иль с самим драконом, Но каждый раз противником их был Иль ОН, или ОНА, или ОНО, В конце концов имеющее облик. А этот рыцарь в битве победит Бесформенный и беззаконный Хаос!

В заключении хочется процитировать слова М. Шапиро, нарисовавшем в своем коротком тексте наиболее точный «культурологический» портрет Михаила Львовича Левина: «…постоянно отдавая и поглощая массу творческой энергии, он в первую очередь был не производителем и не потребителем. Он – уникальная культурная среда, в которой реально осуществлялась связь разных областей бытия, разных миров и эпох».

Лето, 1997 год

Пространство как предмет поэзии и науки

Особое место ученым Из редкой породы зануд, Которые черное черным, А белое белым зовут.

1. Пространство – крайне многозначное слово, если употреблять его с определением или дополнением. Откройте любую газету, и вы найдете там многочисленные «пространства». На первых страницах будет «экономическое пространство» или «таможенное пространство». Слава Богу, «жизненное пространство» сегодня не в моде. На последних страницах, где об искусстве, вы встретите «сценическое пространство» или «пространство рисунка». Можно найти и более утонченные примеры. Скажем, у Германа Гессе есть «духовные пространства Аквината». Или «пространство меж душой и спящим телом». Это строчка из стихотворения Бродского «Большая элегия Джону Донну».

И все же то многообразие смыслов, которое может вложить в слово «пространство» гуманитарно образованный человек, – просто ничто по сравнению с тем количеством «пространств», которыми оперирует математика. Здесь их многие десятки. И новые открываются постоянно. Я вспоминаю конец пятидесятых годов, ранние студенческие годы. Тогда вышла в свет монография Гельфанда и Шилова «Пространства основных и обобщенных функций». «Загляните в нее, – говорил мне один из моих учителей, скромный доцент математики Ф.В. Широков[1], – и вы найдете в ней целый зоопарк интереснейших пространств!»

Большинство математических пространств имеет узкоспециальные названия. И все же, многие математики мечтают, чтобы какое-нибудь из вновь появившихся на свет пространств было названо их именем[2]. Потому что главнейшие пространства, изучаемые в математике, названы именами великих. Таково, прежде всего, «пространство Евклида». Таковы «пространство Гильберта» и «пространство Банаха» (первое является частным случаем второго). Таковы же и «пространство Римана», «пространство Лобачевского», «пространство Эйнштейна». Эти последние нам еще понадобятся, потому что они имеют прямое отношение к основному предмету настоящей статьи – к пространству без определений и дополнений, к «просто пространству», к «Пространству» с большой буквы.

Давайте не будем углубляться в философскую схоластику, а примем точку зрения «наивного реализма». То есть, признаем безоговорочно, что это пространство существует, что мы в нем живем, и что оно, наряду со временем, является первейшей из данных нам данностей. Относительно него мы можем ставить чисто естественно-научные вопросы. Как это пространство устроено? Что мы о нем знаем? К какому классу пространств, используемых в математике, оно принадлежит?

Существуют и другие вопросы, относящиеся к сфере гуманитарной культуры – почему слово «пространство» занимает такое исключительное место в нашем языке, во всех языках, почему оно столь широко используется в абсолютно разных сферах человеческой деятельности, почти не имеющих между собой пересечений? Почему мы его так часто употребляем? Попробуем ответить сначала на второй вопрос. Ответ кажется довольно очевидным и состоит в следующем. Мы относимся к пространству весьма эмоционально. Иначе невозможна была бы ни скульптура, ни архитектура, ни живопись. Пространство интимно близко нам. Каждую минуту это ощущают только люди с психическими отклонениями, для которых пространство является источником беспокойства и страха. Существует «клаустрофобия» – боязнь замкнутого пространства, существует и «агорафобия» – боязнь открытого пространства. Здесь показывает свою вершину необъятный айсберг эмоционального отношения к пространству, скрытый в нашем подсознании. Именно этот эмоциональный айсберг и заставляет нас постоянно обращаться к слову «пространство» в нашей речи, именно его существование делает пространство предметом искусства.

Чтобы ответить на первый вопрос и продвинуться дальше, мы должны сделать одно утверждение, избежать которого не удастся. С любой точки зрения – и с рациональной, и с эмоциональной – основным атрибутом пространства является протяженность, длина. И мы сознательно или бессознательно сопоставляем ее с размерами нашего тела. Отсюда идут все старинные меры длины. Фут – это просто foot, нога (в данном случае – ступня), а миля – тысяча двойных шагов римского легионера. Конечно, метр – по замыслу его изобретателей – одна десятитысячная доля четверти земного меридиана. Здесь дышит совсем иной дух – дух эпохи Просвещения, дух энциклопедистов. Но, в конце концов, это ведь тоже около трех футов. Такой выбор мер длины определился удобством и практическими нуждами.

Но соотношение размеров пространства с нашими обыденными длинами имеет и концептуальное значение. Эмоционально мы совершенно по-разному воспринимаем пространство размером с чайную чашку и пространство размером с Тихий океан. С точки зрения физики тоже совершенно не очевидно, что пространство размером с атомное ядро имеет те же свойства, что пространство масштаба звездных расстояний. Между этими масштабами разница, как минимум, в тридцать порядков величины. И тем не менее, оказывается (это эмпирический факт), что свойства пространства столь разных масштабов вполне тождественны. Всюду это одно из простейших с точки математики пространств – трехмерное ортогональное вещественное пространство Евклида. В нем выполняется теорема Пифагора и справедлив пятый постулат – через данную точку можно провести только одну прямую, параллельную данной прямой. Иначе говоря, в нем справедлива та геометрия, которую мы учили в школе.