Владимир Яцкевич – Родной ребенок. Такие разные братья (страница 16)
Читрагупта — писец в царстве мертвых, ведущий запись всех греховных и добрых поступков людей, дописал последнюю страницу его «книги жизни».
Каких дел было больше у бедного, старого и больного отца Деваки — ведает один Бог.
Прошло три дня после погребения.
Деваки не ходила на работу. Потрясения, выпавшие на ее долю в последние дни, подточили ее жизнелюбивую натуру. Она стала часто посещать храм, где подолгу молилась. Однажды, вернувшись из храма домой, она увидела у порога узлы. Развязав один из них, она поняла, что это ее пожитки. С тревогой и ужасом Деваки толкнула дверь, но та оказалась запертой. Девушка попыталась вставить ключ в замочную скважину, но не тут-то было: замок был заменен. И она поняла, что мачеха выгнала ее из родного дома.
Пригорюнившись, Деваки села на пороге, обдумывая, что ей предпринять.
На улице, у колонок, прохожие обмывали потные бронзовые тела. Под своей двухколесной тележкой спал извозчик — тонга-вала. Мальчишки галдели, играя во дворе. Было душно и жарко.
Деваки пересчитала деньги, которые лежали у нее в кошельке. Всего несколько рупий и три анны. Она не стала дожидаться мачехи. Ей было неприятно встречаться с ней, а тем более разговаривать.
«Когда-нибудь, если будут деньги и надобность, — подумала она, — я отсужу у нее свою часть наследства».
Она взяла свои узлы и подошла к тонга-вала. Тот встрепенулся, вскочил и, хлопая глазами, быстро помог ей погрузить нехитрую поклажу в тележку.
— Куда едем, дочка? — спросил он, шлепая разбитыми босыми ногами по раскаленным камням мостовой.
— Недалеко, — ответила ему девушка.
— Хорошо, я мигом доставлю твои вещи. — И тонга-вала, кашлянув, наклонился вперед, чтобы увеличить скорость, его ребра выпирали, как у заезженной клячи.
Деваки постучала в дверь дома двоюродного брата отца. Объяснив ему ситуацию, она попросила у него позволения временно оставить вещи, пока не подыщет себе жилье.
— Что ты, дочка! Поживи у нас некоторое время! — приветливо сказал дядя.
— Сестра! Сестра! — подбежали две его дочурки. — Оставайся у нас! Живи у нас! Никуда не ходи!
Деваки вошла в дом, положила на пол свои узлы и в полном изнеможении опустилась на табурет.
Ананд не спал две ночи подряд. Дела по службе он поручил Радже. Он сидел в своей комнате, погруженный в раздумья, и держал в руке браслет Деваки. Эти три дня, которые она провела в его доме, ясно представились ему.
«Она красива, молода, воспитанна, с глубоким нравственным корнем, истинная дочь Индии», — думал он. Лучшей жены для себя он не представлял.
Положение, в которое он поставил себя по отношению к дяде своей ложью, вносило в его душу смятение.
Через некоторое время Ананд спустился вниз. В саду работал слуга. Но сад казался ему пустым и сиротливым. Он прошел на кухню и впервые за многие годы сам приготовил себе завтрак и заварил крепкого чаю.
После этого он поднялся на верхнюю террасу и оглядел окрестности. Слева маячили белые небоскребы шумного города и развевалось трехцветное полотнище флага над храмом Вишну.
«Я бы не смог найти Ананду лучшей жены, чем ты», — звучали в его ушах слова дяди, обращенные к Деваки. Он вновь и вновь прокручивал в памяти события тех трех дней, словно кассету видеомагнитофона: останавливал «пленку», возвращал ее обратно, вновь и вновь до мельчайших подробностей просматривая ее в своем воспаленном воображении.
«Такая незаурядная личность, как мой дядя, был полностью покорен моей „супругой“, и это не случайно», — думал он.
«Ты вошла сюда и превратила наш дом в храм, и сама ты похожа на богиню…» — эти слова дяди, вновь пришедшие Ананду на ум, повергли его в религиозный восторг и вызвали невыразимую досаду оттого, что все это было игрой, представлением, ложью во спасение. Он остро осознал свое ничтожество и глубочайшую вину перед дядей, Богом, своим родом, совестью и всей своей жизнью. Ему было стыдно перед Деваки, которой, как сказал дядя, он не достоин. Она выше его по всем человеческим качествам…
Все обстоятельства складывались в пользу Деваки. Дядя уже ждет потомства, наследника… Да и сам Ананд всем своим существом чувствовал, что эта прекрасная богиня — его судьба, что жить без нее он не сможет, что любит ее всем сердцем.
«Остается только одно: разыскать ее, на коленях просить у нее прощения и умолять стать моей женой. Другого не дано!» к такому заключению пришел молодой человек после мучительных раздумий, борьбы со своей совестью и своими чувствами.
Приняв решение, Ананд повеселел. Он быстро поднялся к себе в комнату, побрился, принял душ, облачился в светло-голубой костюм, повязал пестрый шелковый галстук, вложил в нагрудный карман белый платочек и вышел из дома.
«Она говорила, что живет недалеко отсюда», — вспомнил Ананд и быстрой походкой направился на ту улицу, где он врезался в акацию.
Он подошел к ватаге мальчишек, шумно играющих на дороге, и справился о Деваки. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Мальчишки прекрасно знали ее.
— Она всегда дает нам деньги! — ломающимся фальцетом сообщил один из них.
— Она живет вон в том доме, справа, под черепичной крышей и с голубыми воротами, господин, — сказал другой мальчик с черными, как агат, волосами.
Ананд поблагодарил их и дал каждому по монете. Те, шумные и радостные, прикладывая деньги ко лбу, кланялись вслед доброму господину.
Ананд вошел в незапертые ворота и постучал в крепкую дощатую дверь. Но ему никто не ответил. Он повторил стук, но безрезультатно.
Подойдя к соседнему дому, Ананд намеревался постучать в дверь, но она вдруг открылась и на пороге появился старик. Его голова была выбрита, и только на макушке торчал пучок седых волос — чоти, что свидетельствовало о его принадлежности к ортодоксальному индуизму. На нем был свободный сюртук из грубой домотканой хлопчатобумажной ткани — кхаддар и такие же штаны. Такую одежду обычно носят патриотически настроенные индийцы.
— Рам, рам! — поприветствовал его Ананд.
Старик улыбнулся, и на его щеках собрались глубокие морщины.
— Рам, рам! — ответил он и поклонился Ананду.
— Простите, отец, я ищу девушку вон из того, соседнего дома. Не знаете ли вы, где она?
— Сын мой! Бедную Деваки после смерти ее отца мачеха выгнала из дома! — откашлявшись, ответил старик, рассматривая пришельца проницательным взглядом.
От такого неожиданного сообщения Ананд вздрогнул. Им вновь овладели беспокойство и растерянность.
— Она здесь больше не живет? — переспросил он.
— Да. Бедняжка, она зарабатывала деньги на всю семью. Отец ее был прикован к постели, почитай на смертном орде. А она ходила танцевать и петь, чтобы хоть как-то прокормиться и заработать отцу на лекарства. И красивая такая! — старик грустно улыбнулся. — Добрым и красивым не везет в этой жизни, юноша! — тоном мудреца закончил он.
— Спасибо вам, отец, на добром слове! — сказал Ананд и повернулся, чтобы уйти.
— Постой, сынок! — окликнул его правоверный индуист. — Она часто ходит в храм Вишну. Может быть, там вы сможете ее найти.
Ананд еще раз поблагодарил доброго старца и снова отправился на поиски Деваки.
Солнце уже клонилось к закату. Синее море ослепительно искрилось в его последних лучах. Отовсюду слышались крики продавцов прохладительных напитков, фруктов, сладостей…
Ананд подъехал на такси к Крофордскому рынку и вышел, расплатившись с водителем — бородатым сикхом в синей чалме. Путь ему преградил бесконечный поток велосипедистов и велорикш. Улыбающийся молодой отец с легкостью нажимал на педали, и его мощные икры отливали на солнце, как полированные кувшины. Спереди к рулю была приделана полукруглая корзина, в которой, поджав ножки, сидел один из младших детей. На багажнике, как на стуле, ехала жена, держа на руках самого маленького. У них был веселый и беспечный вид. Ананд даже позавидовал велосипедисту, который, встретившись с ним взглядом, ответил ему вспышкой белозубой улыбки.
«Простота и непосредственность индийского народа отличает его от всех остальных. Сидящий за обеденным столом смахнет муравья со стола, постаравшись не повредить его. В этом — Индия. Здесь нельзя увидеть, как дети мучают животных, как не однажды видел я в европейских странах. Животно-насекомо-птичий мир живет своей полнокровной жизнью рядом с людьми и вокруг людей, не испытывая перед ними страха. И это очень украшает жизнь…» — так думал Ананд, глядя на улицы оживленного города, на площади и рынки. Давно он не бродил по Бомбею пешком.
«Деваки, простая и непосредственная дочь Индии, так легко согласилась исполнять „тяжелую роль“ ради него и дяди. И это тогда, когда ее отец был болен… — размышлял Ананд. — Деваки! Где она? И все-таки, я, наверное, ей понравился, если она согласилась на такую жертву!» — и он быстро зашагал к автобусной остановке.
Он сошел недалеко от своей конторы и пошел пешком по направлению к дому, стараясь пройти по той улице, по которой ходила Деваки. А вот и храм Вишну. Ананд решил зайти, надеясь увидеть ее там.
В храме шла Вишну-пуджа, богослужение, посвященное главному Богу Индии Вишну. Верующие прихожане сидели кто на полу, вокруг алтаря, кто на стульях. Алтарем служила низкая скамеечка, к ножкам которой были привязаны зеленые побеги банана, здесь же стояла медная чаша со светильником, рисом и чем-то еще, лежали кокосовый орех и цветы. Рядом, на полу, стояли крохотные сосудики с цветными порошками, с жидкостями, сладким прошадом — жертвенной пищей. Перед алтарем на еще более низкой скамеечке сидел брахман, главный пуджари. Священный шнур был переброшен через его левое плечо. За его спиной, на полу, сидел молодой брахман — его ученик, младший жрец, перебирая листки санскритских молитв. Он читал их нараспев, растягивая слоги в конце абзацев.