Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 52)
Нарендер шел к Ганге, чтобы в последний раз прижать ее к груди и посмотреть в глаза, что по-прежнему были синее неба.
«Не хочу… Не хочу пережить ее, — думал он. — Уйдем вместе в другой мир, раз не удалось жить друг с другом…»
— Она жива! — сказала ему Ратха. — Это обморок.
— Что? — не понял он.
— Она жива, только ранена в плечо, — повторила Ратха. — Джай сказал, что это не опасно.
Нарендеру показалось, что он задыхается. Он стоял, судорожно хватая ртом воздух, и смотрел, смотрел на Гангу. Поверить в то, что она вне опасности, было страшно.
Внезапно веки девушки задрожали и она со стоном открыла глаза.
— Рао, — прошептала Ганга. — Где он?
Нарендер схватил у Ратхи ребенка и поднес его матери.
— Родная моя, — прошептал он, — мы здесь, ты видишь? Ты только не умирай…
Ганга с удивлением смотрела на эту картину: над ней склонились два самых любимых на свете лица… Неужели это не сон?
— Тебе больно? — спросил Нарендер.
Больно? Ганга недоуменно пожала плечами и попыталась встать. Ей показалось, что плечо пронзили острым ножом — она вскрикнула и упала снова. Но тут же поднялась и, сжав зубы, сделала шаг им навстречу.
Нарендер подхватил ее свободной рукой и, прижав к себе, зашептал счастливым голосом:
— Любовь моя, уйдем от них скорее — ты, я и наш сын. Только потерпи немного, главное сейчас — покинуть этот дом!
Ганга с улыбкой посмотрела на него: как странно, он думает, что эта боль может победить ее желание уйти с ним… Если бы он только знал, какие испытания, какие муки ей пришлось вынести ради этой минуты!
Они медленно брели к воротам сияющего огнями сада — мужчина в белом наряде жениха, женщина, одетая, как невеста, и маленький мальчик, прижавшийся к отцу. Они уходили, оставляя позади себя онемевшую толпу, не сводившую глаз с тех, кому не было до них никакого дела. Джави Сахаи с трясущимися губами, его плачущая жена, мрачно насупившийся господин президент, слуги, гости… Ратха, обхватившая руками голову… Схватившийся за сердце Манилан… Джай, ломающий одну за другой незажженные сигареты…
Все они оставались в прошлом. Им не было места там, где, все преодолев, вытерпев невозможное и не замарав себя людской грязью, Ганга, как вечная, великая река, слилась, наконец, со своим океаном.
ТРИ БРАТА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Делай дело так, как будто ты век
собираешься жить, а молись так, как
будто сейчас собираешься умирать!..
Малабарское побережье всегда было и остается чудом из чудес Индийского полуконтинента. Оно веками будоражило воспаленное воображение европейских властителей, бросая в отважные авантюры, полные великолепного дерзновения, людей, алчущих объять необъятное, объявив войну неизвестности…
Эта область протянулась вдоль всего западного побережья полуострова полосой до восьмидесяти километров в ширину, где базальтовые ступени Западных Гат, покрытые вечнозелеными тропическими лесами, медленно и величественно возносятся к небесам.
…Волны Индийского океана, пенясь, накатывали на песок, уплотняли его и, шипя и мягко угасая, отходили назад.
Хари стоял на огромном базальтовом валуне и смотрел вдаль. В его душе медленно, сама собой, как прибрежная волна океана, угасала тревога… Недавно его отчислили с последнего курса колледжа. Через полгода он уже имел бы диплом бакалавра юридических наук… Но его выгнали! Какая несправедливость! А все этот первокурсник Бонси, затеявший драку, — хитрый, завистливый и бездарный. Это он свалил всю вину на него, Хари…
Панджим, столица Гоа, просыпался. С шумом отодвигались складные решетки лавок.
Речка Мандави медленно вползала в океан, мерцающий густой синевой. Белые чайки с пронзительно тоскливым криком кружились над судами. Рыболовецкие катера и лодки черными пунктирами удалялись к горизонту, где океан превращался в небо, а небо в океан…
В шестнадцатом веке португальцы, обогнув мыс Доброй Надежды, ступили на зыбкий золотой песок Малабара. Они искали в Индии золото, драгоценные камни, пряности. И нашли их в изобилии…
От Панджима рукой подать до Старого Гоа, где среди католических церквей на массивном пьедестале возвышается бронзовая фигура человека в широком жабо и длинных чулках, заправленных в короткие, зауженные книзу штаны. Это великий португальский поэт Луиш ди Камоинш, или Камоэнс. Путешествие сюда он совершил на кораблях Васко да Гамы. В поэме «Лузиады» он описал эту экспедицию и гневно заклеймил колониальные авантюры и бесчеловечные действия пиратов Афонсу д’Албукерки — вице-короля португальских владений в Индии, основавшего колониальную империю в Гоа.
Утреннее солнце поблескивало на смуглых улыбающихся лицах женщин, торгующих рыбой, утомленно замирало в складках их цветастых сари и вспыхивало на золоте крестов католических церквей, построенных в тесном соседстве с индусскими храмами.
Хари стоял у статуи Сарасвати — богини просвещения и внутренне помолился ей, прося богиню помочь ему поступить в Индусский университет в Варанаси.
Гоа — райский уголок индийской земли с крутыми скалами и пляжами, санаториями, отелями, домами отдыха…
На двух пляжах здесь обосновались западногерманские нудисты. Хари был удивлен, увидев скопление людей, одетых, как члены индийской секты дигамбары-джайны, «в пространство», между распростертыми телами которых свободно расхаживали гоанцы, уже привыкшие к голым, без «фиговых листков» на срамах, нудистам, продавая им «Кэмпа-Колу» и фрукты. В лицах этих продавцов нередко угадывались черты потомков Афонсу д’Албукерки, который несколько веков назад, приближаясь к Малабарскому побережью с командой матросов, вдыхал пьянящие ароматы флоры Великого Бхарата, принесенный ветром, дувшим с материка. Ноздри завоевателей хищно раздувались, а сердца хмелели. Ветер странствий кружил головы, надувая паруса…
Оставляя за собой горы трупов местного населения — маратхов, португальцы врывались в джунгли, пробираясь сквозь заросли лиан и орхидей, опасаясь засад, змей и хищников. Обдирая чулки и кожу о колючки кактусов и диких роз, они попадали в капканы плетей диких огурцов и помидоров; пригибались под градом сыпавшихся на них кокосовых орехов, бананов, манго, которыми их забрасывали обезьяны-гульманы, или хануманы, обитавшие в джунглях в несметном количестве.
Незваные пришельцы захватили «приют спокойствия, трудов и вдохновенья» — великолепную деревеньку, состоявшую из нескольких десятков бамбуковых хижин — Мумбаи, названную маратхами в честь своей богини Мумба-Деви. Мумбаи находилась в подлинном раю пальмового леса. На месте этой деревни стал разрастаться город, превратившийся ныне в супер-город Бомбей, возвышающийся на фоне голубого неба и лазури Аравийского моря…
Хари расстегнул пуговицу рубашки. Легкий ветерок освежил грудь. На вид ему было не более двадцати лет. Он был крепок, статен, широк в плечах, среднего роста. Небольшая густая и курчавая бородка, черная, как смоль, и такие же волосы обрамляли его волевое и скуластое лицо… Хари приехал в гости к другу своего отца, господину Вишнанатху Лаванде — адвокату суда Союзной территории Гоа. Лаванде отдал свою молодость за освобождение Родины от колонизаторов. Когда-то вместе с отцом Хари, Рамесом Шривоставом, он учился в Индусском университете… Отец Хари университет не закончил: он был призван в элитные правительственные войска и служил в Дели.
Молодой человек вошел в кабинет к господину Вишнанатху. Тот сидел за маленьким письменным столом, обложенный всевозможными папками, сухощавый, немного медлительный, виновато улыбающийся. На нем был серый ширвани с накладными карманами. Хари, сложив лодочкой ладони у подбородка, традиционно поклонился. Лаванде встал. Хари был взволнован: еще бы, перед ним была легендарная личность!
— Получил твою телеграмму! — воскликнул адвокат. — Не все так плохо. Ты молод, красив, — Лаванде окинул парня острым взглядом, — вылитый отец! Воин! Пенджабец! Сикх! — и по его лицу медленно расплылась улыбка, а глаза оживились. — Рад, рад! Садись! — хозяин указал сыну своего друга на стул.
— Я хотел бы, господин Вишнанатх, продолжить учебу в университете… — начал Хари, усевшись на жесткий стул.
— Желание похвальное, — потер руки Лаванде, — однако, молодой человек, надо все хорошенько взвесить… Почему бы тебе не быть поближе к отцу? Ведь он в отставке. У тебя, как мне известно, еще два брата?
— Да. Младшему, Раджешу, семь. Старшему, Говинду, — девять.
— Замечательно! Кстати, Рамес говорил мне, что старшего назвал в честь последнего гуру Сикхов Говинда Раи Сингха! Это прекрасно! — Лаванде посмотрел в окно. Его взор заполнил голубой простор океана. Он внимательно посмотрел на Хари: молодой человек ему понравился. Затем негромко сказал: — Тебе, Хари, надо подумать. Важно выиграть время. Тебе бы следовало… вот как бы я поступил на твоем месте: поехал бы домой, подготовился к экзаменам и сдал бы их экстерном. И через полгода ты — бакалавр. Здесь же тебе придется погубить еще два года, грызя гранит наук. Бомбей ближе к твоему дому, чем Варанаси. Да, и подумай об экономике! — Вишнанатх лукаво улыбнулся. — Там ты и работу найдешь себе без труда. Послушай меня, Хари! А университет не уйдет от тебя, — адвокат дружески похлопал парня по плечу.
Хари опустил голову. Он раздумывал. Ему было стыдно возвращаться домой, где придется сознаться отцу в том, что его отчислили. Зная нрав отца, Хари поежился и встал.