Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 25)

— И все-таки что-то случилось! — не унимался Джави. — Я чувствую, что ее инфаркт не случаен, маму довели до этого!

Он значительно посмотрел в угол, где сжался в кресле Нарендер, с ужасом наблюдавший за всеми манипуляциями, которые врачи проделывали над его бабушкой. Он мечтал только об одном — стать невидимым, чтобы его не замечали и не выпроваживали из комнаты, прогоняя спать. Ему казалось, что, пока он, не отрываясь, смотрит на бабушкино бледное лицо, она не уйдет от него в мрак неведомого. Только бы ему не помешали вытаскивать ее шаг за шагом из черной бездны своим взглядом, в котором была вся любовь и преданность, на которую он был способен.

Юноша и не замечал выразительных слов отца и его решимости найти виновного в происшедшем. Что ему было до угрожающего тона возмущенного Джави, когда душа его обливалась кровью. Не отец, а сам он говорил себе о том, что виновен в несчастье, что довел бедную больную бабушку до инфаркта, а может, и до смерти!

Если бы можно было повернуть время назад! Он поступил бы иначе — да, конечно, иначе! Сейчас ему казалось, что он готов отказаться от Ганги, забыть и предать ее, нарушить свое слово. Пусть помолвка, Ратха, гости, свадьба… Только бы бабушка была жива! Разве можно добиваться своего счастья, отнимая у нее жизнь? Какая любовь, какое честное слово идет в сравнение с этой зияющей пустотой, которая зовется смертью?!

«Бабушка, милая моя! — шептал про себя Нарендер. — Прости меня, я был жесток и несправедлив. Я свалил на тебя огромный груз, неожиданно придавивший мне плечи, как делал это всегда, с самого детства. Я понимаю теперь, как это было жестоко! Я хотел заставить тебя согласиться на то, что разрушит весь твой мир, — ведь я знал, что значит для тебя семья, традиции, память предков. Я думал, твоего ума и широты взглядов хватит, чтобы спокойно наблюдать, как полетят его обломки ради моей любви. Я и теперь не сомневаюсь в том, что ты можешь понять и простить мне все, но я забыл о том, что возраст и болезни не дадут тебе физических сил для того, чтобы пережить такую душевную катастрофу. Говорят, любовь жестока. Наверное, это так. Но почему она должна приносить несчастья другим — тебе, папе, Ратхе… Если кто и должен принять на себя ее боль, так это я!»

Терпеть самому?!. Нарендер с радостью принял бы эту ношу. Но Ганга? Она в чем провинилась? Ей за что отказать в счастье, обречь на позор? Все в Нарендере противилось тому, чтобы и ее причислить к тем, кто должен терпеть и страдать. Но сейчас, когда смерть подступила к кровати его бабушки — самого родного и близкого существа на свете, — он готов был и Гангу принести в жертву. Только бы смерть отступила, только бы убралась из их дома, оставив Деви с теми, кто любил ее.

Под утро врачам показалось, что положение улучшается. Датчики свидетельствовали о некоторой стабилизации состояния больной, хотя, как хорошо было известно каждому из реаниматологов, это может случиться и перед самым концом.

В любом случае напряженность немного спала, и большинство врачей отправились отдыхать. У постели Деви осталось только трое — домашний врач, медицинская сестра и Нарендер, осмелившийся пересесть поближе к бабушкиной кровати.

В комнату заглянула Сита.

— Пойдемте пить чай, — пригласила она медиков. — Вам нужно немного подкрепиться. Нарендер побудет здесь и позовет, если что. Правда, дорогой?

Нарендер закивал головой, благодарный матери за то, что она дает ему возможность побыть с бабушкой наедине. Врач и медсестра поднялись и неслышно вышли.

Юноша встал на колени у кровати и взял бабушкину руку, в нескольких местах опутанную тоненькими разноцветными проводками.

— Ты ведь не уйдешь от меня? — тихо спросил он, чувствуя, как по щекам заструились наконец-то вырвавшиеся на свободу слезы, которые так долго приходилось сдерживать при чужих людях. — Ты поправишься, да?

Лицо Деви казалось страшно уставшим и резко постаревшим — уже не было и намека на моложавость и свежесть, которые всегда отличали ее.

— Все, что я тебе наговорил, — это глупости, теперь я понимаю это. Я сделаю так, как ты хочешь, только очнись, — жалобно попросил внук.

Он спрятал лицо в складки одеяла, и не видел, как дрогнули веки и быстро-быстро забилась жилка на шее бабушки.

«Что со мной? — подумала Деви, открывая глаза. — Ах да, мне стало плохо… А потом… Какой-то сон или видение… Девушка у огня, ребенок… Кричал ребенок, мальчик! Она взяла его на руки и куда-то шла. Какие-то грязные руки тянулись к ней и малышу. Она отбивалась и плакала… Голубые глаза… Ганга!»

Поняв, кого именно она видела во время своего забытья, Деви резко вздрогнула, и это заставило Нарендера поднять голову и внимательно оглядеться.

— Мальчик мой, — слабым голосом позвала бабушка.

— Ты очнулась? — вскочил он. — Тебе лучше?

Деви хотела рассказать ему о видении, но язык плохо повиновался ей. Сделав несколько попыток, она поняла, что придется ограничиться несколькими словами, отдав им все силы.

— Гангу! — попросила она, помогая своим губам мольбой глаз.

Нарендер метнулся к комоду, на котором стоял серебряный сосуд, привезенный из Гималаев.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, откручивая крышечку и поднося горлышко к губам бабушки. — Только как ты будешь пить? Не знаю, можно ли тебя приподнять?

— Нет, не эту, — прошептала Деви, огорченная тем, что он не понимает ее. — Твою Гангу! Мою невестку!

— Что?! — пораженно воскликнул юноша. — Ты хочешь ее видеть? Бабушка! Ты святая! Как я благодарен тебе!

Он не заметил, как вода из сосуда тонкой струйкой льется на подушку. Несколько капель попало на потрескавшиеся сухие губы Деви. Она сделала усилие, чтобы собрать их языком.

«Как будто все, — удовлетворенно подумала бабушка. — Он понял меня, благодарение богам. И вода из истоков Ганга — я испила ее. Какая разница — капля или стакан — я знаю ее вкус…»

Она закрыла глаза и, чувствуя, как в ладонь стекают слезы прижавшегося к ее руке Нарендера, тихо угасла — без боли и страха, смело идя навстречу тому, что уготовано ей провидением, как подобает верующей индуистке и каждому человеку, которому было отпущено достаточно времени, чтобы обрести мудрость.

Нарендер не заметил тот миг, когда душа бабушки оставила ее тело. Он только почувствовал, как холодеет в его руках ее ладонь.

— Бабушка? — испуганно вскрикнул он. — Тебе плохо?

На лице Деви застыла улыбка, но глаза были закрыты.

— Ты хочешь отдохнуть? — спросил юноша, все еще надеясь, что ему только почудилось самое страшное.

Однако, когда он вновь взял ее руку, она была так холодна, что это лишило его последних сомнений.

— Скорее! — закричал он, выбежав в коридор. — Сделайте же что-нибудь!

Отовсюду послышались торопливые шаги, и к комнате устремилось множество людей. Первым прибежал старенький доктор, который уже сорок лет наблюдал хозяйку дома. Приложив к ее груди фонендоскоп, он тщательно вслушался, но через несколько мгновений поднял к столпившимся вокруг кровати людям расстроенное лицо.

— Ее больше нет, — покачал врач головой, глядя в окно. — Это конец.

— Нет! — закричал Джави, бросаясь к матери.

Он повалился на колени рядом с постелью и обнял плечи Деви, сотрясаясь от рыданий.

— Мама, мама, если бы ты знала, — повторял он. — Если бы ты только знала…

Медики и домочадцы стали тихонько выходить из комнаты, оставляя сына наедине с матерью. Нарендер, не отрываясь, смотрел на бабушку и коленопреклоненного отца.

— Пойдем, пусть и он побудет с нею. — Сита сказала это так, будто просила Нарендера уступить отцу то, что принадлежало Нарендеру, — право остаться сейчас с Деви. — Он очень любит ее…

Сите казалось, что сын не слушает ее, но тем не менее он покорно вышел вслед за матерью и позволил ей отвести себя в свою комнату. Но когда они уже подошли к дверям, из бабушкиной спальни выскочил с перекошенным лицом Джави.

— Я убью его! — кричал он. — Что ты сказал ей, мерзавец?

— Что я сказал? — механически повторил Нарендер и тяжело задумался, как будто хотел и не мог сосредоточиться, чтобы дать отцу честный ответ.

Ему казалось, что еще несколько мгновений — и ему удастся осознать, что от него требуется, но Джави не намерен был ждать. Он оглянулся, ища что-нибудь потяжелее, и наткнулся взглядом на подставку для тростей, где стояла бабушкина палка — из тех, которыми она пользовалась еще до инвалидного кресла. Это орудие вполне устроило его, и, схватив трость, он с наслаждением опустил ее на спину не ожидавшего нападения сына.

— Ты объяснишь мне, что сказал ей! — взвыл Джави, снова и снова нанося удары не оказывавшему никакого сопротивления Нарендеру. — Я все равно узнаю, как именно ты свел ее в могилу!

Сита повисла у него на руках, пытаясь защитить сына, который, казалось, и не ощущал боли. Нарендер только удивленно смотрел на отца, как будто не понимая, зачем он все это делает.

— Остановись! — взмолилась мать. — Как у тебя рука поднялась на него в такую минуту. Посмотри, ему еще хуже, чем тебе!

Но Джави испытывал сейчас такое горе, что не мог поверить в чужую боль. Сын казался ему врагом, намеренно сведшим в могилу свою бабушку — как знать, не затем ли, чтобы траур отменил грядущую помолвку, которая явно не пришлась ему по вкусу.

«Я не успел! Я не успел!» — билось в голове обезумевшего Джави. Смерть матери отняла всю жизнь тлевшую в нем надежду все исправить, переменить, объяснить ей, что на самом деле он, а не Джай и не Нарендер ближе и нужнее ей. Он — ее единственный близкий человек, любящий, страдающий за нее, готовый отдать все ради ее благополучия, а не эти баловни судьбы, получившие незаслуженно то, что по праву принадлежит только ему. Пока Деви была жива, у него оставалась мечта, что однажды это случится — она все поймет и потянется ему навстречу, глядя на него так, как бывало в детстве. Он часто представлял себе, как именно это произойдет, что скажет каждый из них и какое впечатление произведет их искреннее примирение на остальных участников драмы его жизни.