Владимир Яценко – Бог одержимых (страница 75)

— И где эта раковина? — она приподняла голову и увидела на столике Ленкин сувенир. — Это она?

— Она, — ответил я, не двигаясь с места.

Рамзия, скрипнув раскладушкой, дотянулась до раковины и немедленно приложила её к уху. Замерла. Прислушалась. Даже глаза закрыла.

— Шумит, но что-то я ничего не вижу, — огорчилась она, усаживаясь обратно. — Может, покажешь, как это делается?

— Легко!

Но едва она передала мне раковину, как снаружи позвали:

— Ко-Ла! Ко-Ла!

— Легки на помине, — пробурчал я. — Это те чудики в балахонах. Сейчас опять на своём, хламидском, толковище откроют. Это недолго. Посиди здесь.

Она сдержанно кивнула и осторожно вытянулась на раскладушке. А когда я выходил из палатки, укрылась с головой под пледом. Замёрзла, наверное.

Снаружи было ярко, ветрено и солнечно. Гости жестами предложили расположиться у огнища. Костёр я ещё не разводил: Рамзия завтракала поздно. А до её появления мне хватало одного ужина. И то не каждый день. Так что хламидам пришлось дышать пеплом и греться у вчерашнего очага. Но они не возражали.

Сегодня их было пятеро. Двое ловко присели по другую от меня сторону выжженного в траве пятна, а остальные занялись уборкой территории, тщательно осматривая лагерь в поисках битой посуды, тряпья и обрывков бумаги. Шучу, конечно. Нет тут никакого мусора. Просто иногда эти друзья природы действуют мне на нервы.

Как обычно первым затянул тот, что помладше. Интересно они разговаривают: только губы! Никаких легкомысленных жестов, улыбок и подмигиваний. Только плавная, неспешная речь. О чём? — самому интересно.

Сижу себе, поглаживаю Ленкину раковину и смотрю на гостей: прямые чёрные волосы, смуглые лица, раскосые глазки. Щёчки матово отсвечивают на солнце. Хорошо сидим. А потом те, что на "уборке", ещё и жратвы подбросят. Не сказал бы, что хожу голодным, но халява всегда приятна: и душе, и желудку.

О! Второй заговорил. Вот как этот заткнётся, так они и начнут гипнотизировать меня. Оба. Молчком, но уважительно. А потом, когда я что-то пробормочу на их хламидский манер, они кланяться начнут. Будто понимают, что я им сказал. Только как это возможно? Если я сам не понимаю, чего говорю, откуда им знать, что я думаю? Говорю же — чудаки!

Но сегодня с привычным порядком не заладилось: с берега закричали. Двое, что со мной сидели, вскочили. Подбежали "дворники"… Ух! Какие резкие. Не ожидал. А вот и про меня вспомнили: протягивают находку, смотри, мол, чего нарыли…

Я и смотрю. Отчего же не глянуть, если кормильцам того хочется.

И вдруг узнаю вещицу — ха! Ремешок, которым Рамзия плотик увязывала!

А эти, в хламидах, не успокаиваются, напирают. Сразу видно — любознательность грызёт, обязательно им узнать надо: откуда у меня на пляже эта ленточка рисуется?

Я и ответил: громко и значительно. Только не спрашивайте "что", потому что я по ихнему не понимаю. Кажется, я уже об этом говорил.

Мне показалось, что они огорчились.

А потом один из хламид к палатке побежал…

…Ну, и вытащил Рамзию за волосы на свет Божий. Крики… визг.

Что дальше было, помню смутно. Только как-то сразу они перестали мне людьми казаться. Вижу не тела человеческие, а шарниры подвижные. Сгибаются-разгибаются, кружат, будто танцуют. Они быстры, а я быстрее. И всякий раз, как кто-то из них мне навстречу выдвигается, вот, ей Богу! — чувствую, куда руку приложить нужно, чтобы нападающий опрокинулся. И так со всей этой шайкой. Как они возле меня не изгалялись, какие только коленца не отплясывали, только танец этот всегда в пыли оканчивался.

Они что-то кричали, а я молчал. Они подзадоривали друг друга, а я своему новому умению дивился: по всему выходило, что скорость и чувство равновесия рулят, а тупая сила — до лампочки. Хоть один противник, хоть пять, хоть двадцать пять. Двадцать пять, наверное, даже проще: в свалке-то они друг дружке мешают… Впрочем, это если наваливаются глупо, толпой. Против согласованных действий команды одиночке не выстоять.

Но если соображать быстро: по скорости противников делить, по резвости сепарировать, — кого первым носом в пыль, кого вторым… то… я-то пока стою?

Так я и крутился, смотрел, как они вошкаются, сопят и потеют… как судорогой кривятся лица, как один из них в неудачном падении зацепил другого и надрезал ему ухо. Так у них ещё и ножи, что ли? Лезвия между пальцев? Ни фига себе "борьба"! Тоже мне, "друзья природы"… и сразу мне наскучила эта канитель.

И подумал я: "а не проще ли мне их убить"?

Но они мыслишку мою эту как-то просекли: разом умолкли и в стороны разбежались. И сразу тишина. Только Рамзия носом хлюпает. Видно крепко обидели её бесцеремонностью.

А говоруны да дворники обратно в людей обратились. Всё. Не было больше шарниров-сочленений с перекошенными от злости рожицами: обычные люди в разноцветных просторных плащах с капюшонами. Один прижимает ладонь к голове, и его пальцы окрашены кровью. Двое других поддерживают четвёртого, а тот едва ноги переставляет. Пятый, прихрамывая, просто уходит, придерживая себя за локоть и не оглядываясь…

— А ты не дурак подраться, — сказала Рамзия, размазывая грязь по лицу.

Наверное, думала, что вытирает слёзы.

— Шутишь?! — усмехнулся я, сидя на корточках у воды. — Умный в гору не пойдёт!

Уходить от ручья я не спешил: умывался долго, с наслаждением. Рамзия даже успела сходить за полотенцем.

— Не нашла расчёску, — пожаловалась она. — В маленьких палатках только сгнившее тряпьё: ни ножниц, ни зеркала… Тебе давно следовало привести в порядок голову.

Я уважительно кивнул её проницательности: с головой у меня и вправду бардак. А вот жалобы оставлять без внимания было некрасиво. Пришлось идти…

Из Ленкиного рюкзака я достал гребешок, зеркальце и маникюрный набор. Выпрямился, осмотрелся. Удивительные существа — женщины. Если не найдут причину, за что кишки мотать, то обязательно её придумают. Где это она "гнилое тряпьё" углядела? Я ведь каждый день здесь убираю!

На выходе столкнулся с Рамзиёй — она, оказывается, меня снаружи поджидала, а в руках у неё — осколки раковины. Похоже, как началась эта карусель с хламидами, так я раковину и выронил. А потом кто-то на неё наступил. Может, и я.

— Откуда она у тебя? — спросила Рамзия, перехватив мой взгляд.

— Это Ленкина, — ответил и враз почувствовал, как сдавило горло. — Её игрушка… была. Вот тебе расчёска и зеркало. А ещё железки для ногтей. Тоже её…

Рамзия небрежно отбросила в сторону осколки и взяла вещи. Стало ещё хуже. Зараза! Будто котёнка ногой отшвырнула. Мир был тёмен. Ленки нет. Ребята погибли. Что я здесь делаю?

— Возьми себя в руки, — посоветовала Рамзия.

— А ты умойся, — сказал я, отвернулся и пошёл.

Я не хотел её видеть. Что она ко мне пристала? Почему ходит следом?

Но водные процедуры Рамзию не интересовали.

— Ты меня "слышал" в раковине так же, как и лабиринт? — она шла рядом, чуть позади.

— Да, — её настойчивость становилась утомительной. — Только полузатопленные коридоры со шхерами мне лабиринтом не кажутся. Толково вырублено. Не заблудишься.

Когда она тихо лежала, было как-то спокойней. И с местными я не ссорился. А уж рукоприкладством на доброту отвечать, разве можно? Интересно, еду они оставили или обиделись — с собой унесли?..

— А я, представь, несколько дней там бродила. Улиток ела, и ещё какую-то дрянь. Не слабо, да? Это твоя душа покидает тело и бродит где угодно?

…Думаю, оставили. Не могли же они прыгать вокруг меня со своими мешочками? А потом я долго смотрел, как они уходят. И в руках у них ничего не было. Точно, оставили!

— Ты там видел звёзды? — тошнила Рамзия.

— Я не знаю, что такое "душа", — сказал я. — Просто прикладываю раковину к уху, и в следующее мгновение что-то вижу. Звёзды тоже были. Только не как "звёзды", — а натуральные "солнца": голубые, оранжевые. А ещё неслабые пейзажики с чудными зверушками.

— Расскажи! — жадно потребовала она, — что ты видел? Каково оно… там?

— Что покажут. Разное. Чаще всего — огромная пустыня, залитая жидкой глиной. Болото без начала и конца. А там, в глубине этой жижи, что-то шевелится и ворочается. Жуткая вонь сероводорода пополам с аммиаком. От этой "картинки" почему-то всегда было особенно душно и мерзко. А ещё — большой зал с толстыми столбами, вокруг которых хламиды бродят. На головах колпаки — без прорезей для глаз или рта. Вот так, молча, лунатиками движутся, столбы и стены поглаживают. Дурдом, конечно. Были и другие жуткие места…

— "Другие места"… — протянула она. — А зачем ты переписывал суры?

— Что такое "суры"? — поинтересовался я, и вдруг обнаружил, что мы стоим рядом с большой палаткой.

— Вот, — она обежала меня, откинула полог, схватила со стола рисунки и потрясла ими в воздухе. — И вот. А вот ещё. Это — суры священных колонн.

— Не знаю, — у меня не было никакого желания входить внутрь. Я ведь вообще хотел уйти подальше от лагеря. Как же это я оказался рядом с её палаткой? — Хламиды трутся вокруг стен и столбов, на которых высечены эти письмена. Они даже лазают, чтобы нащупать иероглифы. Секта! Всё в полной темноте… у них вообще нет освещения. Зачем ещё при этом колпаки — не понимаю.

— Это не колпаки, — сказала Рамзия. — Это у них капюшоны на бурнусах. А темнота и "колпаки", чтобы никто не мог увидеть суры. Это запрещено. К сурам только на ощупь можно прикасаться. А как ты срисовывал? Темно же? Там же не было света!