Владимир Высоцкий – Роман о девочках (страница 7)
Далила – это несправедливость, а Самсон – это я. Деревья умирают во сне. Трудно во сне, но я не боюсь трудностей. Что же будет с Россией? Что?! Кто мне ответит? Никто!
Вот моя последняя записка:
«Я много работал! Прошу не будить! Никогда. Засыпаю насовсем. Люди, я любил вас! Будьте снисходительны!»
А вот мое завещание. Я не терплю завещаний, они все фальшивые, особенно политические, за некоторым исключением, конечно. Но вот оно:
«Да здравствует международная солидарность сумасшедших, единственно возможная из солидарностей!
Да здравствует безумие, если я и подобные мне – безумны!
Да здравствует все, что касается всего, что волнует и утешает!»
Всё.
Сна нет. Его еще не будет долго. Возможно, так и не будет совсем. С концом так и не вышло. Впрочем, это ведь тоже конец – жизнь без сна! А? Нет, вы представляете себе эту жизнь: все не спят, все только буйствуют или думают. Гениально!
У Кальдерона «жизнь есть сон». Там про то, как принца разбудили, а ему так все показалось мерзко, что он решил – это сон, а жизнь-то была во сне. Потому, что не может быть жизнь цепью гнусностей и лжи. Вот он и придумал для себя подобную формулу. Соглашатель. Жизнь, дескать, есть сон, а сон есть жизнь, т[о] е[сть] тот сон, который настоящий сон, а не тот, который он посчитал сном. Тьфу ты! Дьявольщина какая! А у меня все просто: жизнь без сна. Никто не спит, и никто не работает. Все лежат в психиатрической. Гениально. И всем делают уколы, от которых развивается информация, т[о] е[сть] импотенция, конечно. И все – импотенты. И дети не родятся, и наступает конец света. Планета вымирает. Нет! Так нельзя уж перегибать палку! Жизнь без сна – это вот к чему ведет! По-моему, слишком! А почему, собственно?
На чем мы остановились? А! Планета вымерла. Место свободно – прилетай и заселяй. А с наших клиник предварительно сорвать надписи, и они станут похожи на школы. Они, собственно, и есть школы, только их переоборудовали. Бедные дети! Мы обокрали вас! Сколько бы вы выучили здесь уроков по арифметике, а тут… Конечно, вы должны нас ненавидеть. От нас ведь никакой ощутимой пользы – лежим, ходим, и вроде и нет нас для жизни. Нет! Прах мы, а школу отняли. Так-то. Так те прилетят, смотрят: школы, и нет никаких там клиник для душевнобольных. Ну и хорошо. И начнут жить припеваючи, потому что, раз нет клиник – значит, не будет и душевнобольных. Ибо все начинается со здания. Построили здание – надо же его кем-то заселить! Глядь – человек идет, на ходу читает; хвать его – и в смирительную: не читай на ходу, читай тайно. На ходу нельзя! Такой закон! Нарушил – пожалте, тюрьма, и надзиратели в белых халатах. Чисто, светло; а решетки на окнах – ничего, они ведь и в тюрьмах. Но ведь ты в тюрьму не хочешь! В настоящую!.. Не хочешь! А почему не хоч[ешь]? А? Потому что здание хуже, не нравится здание. А тут на школу похоже, все-таки ближе к науке. Вот прилетят они, и этого ничего не будет.
Нет! Жизнь без сна – основной закон построения нового об[щества] без безумия, но его – закон – еще не приняли.
Примут как миленькие: слишком много средств уходит… в космос. Вот что.
Люблю короткие рассказы и слова.
Один пришел к другому и ударил его [наотмашь]по лицу, и ушел. И тот даже не спросил за что. Наверно, было за что. И другой не объяснил, потому что, действительно, было за что. Он и дал.
Такой закон у людей: чуть что – в рыло, но никогда за дело. И еще слова: миф, блеф, треф, до, ре, ми, фа. Коротко и ясно. И никаких. Какая гармония, симметрия, инерция. Господи! До чего красиво.
Эпицентр… эпицентр… При чем тут эпицентр? А… Вспомнил. Просто, если что, надо ложиться ногами к эпицентру, ногами к эпицентру, лицом вниз – тогда, может, обойдется. Это – смотря, далеко ты или близко, высоко ты или низко, сухо или склизко, и есть ли ямка, лунка, норка. Японцы так и делали, но они все низкорослые. Ну и нация! Они печень ели вражескую, чтобы стать повыше ростом, называется «кимоторе». Но мы очевидная нация и печеней не едим. Нам нужно просто ногами к эпицентру – авось вынесет. Вынесло же, и сколько раз, черт побери! Русь, куда ж прешь ты?! Дай ответ. Неважно, говорит, авось вынесет, и вынесло, и пронесло, и несет до сих пор, и неизвестно, сколько еще нести будет.
– Вы слышали, вы слышали! Сегодня в седьмое привезли белогорячего, он повесился [в] Центросоюзе на бельевой веревке, а герой один из дома шестьдесят восемь, который на «газике» работает, – р-раз и снял аккуратно так, даже веревку не срезал – пожалел. Зачем резать, когда можно и не резать! Лежит сейчас теплый, говорят: известное дело – белая горячка, вот и теплый.
– А веревка где?
– Его же ею связали.
– Испортили все-таки, значит?
– Зачем портить? Целиком!
Почему, интересно, горячка всегда белая? Надо поменять. Это нам от прошлого досталось – от белогвардейщины. А теперь должна быть красная горячка. А то – белая. Некрасиво, товарищи, получается! Так-то!
Первое, что увидел профессор, очнувшись, – это было громадное лицо дельфина, вблизи похожее на лик какого-то чудовища или на кого-то, похожего на Бармалея из диснеевских фильмов, а не в исполнении Р. Быкова. На лице написано было какое-то даже беспокойство, и оно махало трезубцем возле лица пр[офессо]ра. Тот позвякивал, но прохлады не давал.
– Что с вами? В наши планы это не входит. Мы не собираемся делать с вами ничего подобного. Наоборот, мы хотели бы вас приобщить, так сказать… Но надо же сначала извиниться!
– Что у вас на ногах? – выдавил пр[офессо]р.
– Ботинки, – удивился дельфин и чем-то постучал по пластиковой подошве. – Ваши фабрики выбрали оптимальный вариант. У вас хороший вкус, пр[офессо]р. – Дельфин покровительственно похлопал его по плечу, жестом пригласил следовать за собой. – Я мог бы принять вас у себя, но там вода. «Вода, вода, кругом вода…» – пропел дельфин, и профессор отметил у него полное отсутствие слуха.
В кабинете они расположились в креслах, и беседа пошла более непринужденно.
Дельфин позволил профессору курить, но резко отказался от спиртного, а потом, опережая вопросы, начал:
– Почему мы не говорили, а потом – вдруг все сразу? Мы говорили, мы давно говорили, несколько тысяч лет назад говорили, но что толку. Цезарю – говорили, Македонскому, Нерону; даже пытались потушить пожар. «Люди, – говорили, – что вы?» А потом плюнули и замолчали, и всю дальнейшую историю молчали как рыбы и только изучали, изучали вас – людей. После войны вы построили океанариумы и Дж. Лили с приспешниками начал свои мерзкие опыты. Контакта захотели! Извините, я буду прохаживаться, – заволновался дельфин и действительно начал прохаживаться. – Мы терпели и это, чтоб не нарушать молчания и увидеть, до чего же в своих опытах может дойти разумное существо, стоящее на довольно высокой ступени, хотя и значительно ниже нас, ибо утверждаю, что самоусовершенствование индивидуумов выше всякой технократии! Можете убедиться. Мы не делали ни одного опыта над вами, а только некоторые дельфины позволяли себе контактировать с людьми, но это были психически ненормальные индивидуумы, им разрешалось из жалости. У нас нет лечебниц, профессор. А когда стали гибнуть наши товарищи, ропот недовольства прошел впервые по океанам – и вот, наконец, этот нелепый случай: его оскорбления на наши увеселительные трюки, на игры в баскетбол и т[ому] п[одобное]. Первыми не выдержали киты. Всегда достаточно одной искры, чтобы возродилось пламя, и оно возгорелось. Я был последним. Кстати, как мое произношение? Надеюсь, верно?
– Да, да! – успокоил его профессор. Он уже изрядно глотнул виски, и теперь блаженная теплота разливалась по телу, и все происшедшее показалось не таким уж невероятным. Только вот он шамкал, и чуть покалывала спина.
– Ваша челюсть! – воскликнул дельфин и мгновенно вызвал стоматолога.
Того ввез служитель, в аквариуме. Это был головоногий моллюск Лип.
– Вот уж не думал, что он… – Профессор хихикнул и отхлебнул еще один глоток.
– Напрасно вы не думали, – прохлюпало в аквариуме. – Вся анатомия ваша – вот она, у меня в кармане. – Лип хлопнул щупальцем и взбаламутил воду. – С самого начала моей работы над вами я составил себе ясную картину. Держите вашу челюсть, вот она.
На поверхность всплыла замечательная челюсть, о которой профессор и мечтать не мог. Какие теперь челюсти?! Теперь забрала, а не челюсти!
– Если вам что-нибудь надо заменить, проконсультируйтесь с лечащим врачом и сообщите нам – живо заменим, – всё, включая мозг. Он у меня, впрочем, как и у вас, давно в спирту и готов к трансплантации. Засим позвольте откланяться! – Моллюск взбаламутил воду и был увезен служителем с вмонтированным в мозг электродом.
– Прош-шайте! – Профессор шамкнул, несмотря на вставленную челюсть. Он был изрядно пьян.
Дельфин, видя такое его состояние, не счел возможным продолжать разговор и молвил только:
– Завтра вы получите наш план и ультиматум, и передайте его людям. Покойной ночи! – Он зашипел сигарой и вышел.
На следующий день протрезвевший профессор нашел у себя на столе нечто. В нем было коротко и недвусмысленно:
«Союз всего разумного, что есть в океане, предлагает человечеству в трехдневный срок провести следующие меры: