Владимир Волосков – Антология советского детектива-20. Компиляция. Книги 1-15 (страница 684)
Первые шаги по суше, которая пугала Каурта больше, чем находившаяся под ним морская глубь, представлялись ему особенно опасными.
Удастся ли незаметно выйти на Мурманский берег, ускользнуть от встречи с пограничниками? Зарыть снаряжение, не привлекая постороннего взгляда?
И, наконец, самый главный и роковой для него вопрос: что же ждет его на этой земле, где он вырос, но которая всегда оставалась для него чужой?
Черт возьми этого борова Петер-Брунна! Ведь существует же в мире Иран, Исландия, Кашмир…
Работы хватает повсюду. И каким-то счастливчикам перепадают неплохие кусочки нашей планеты! А вот ему постоянно приходится расплачиваться за свою специальность «знатока России».
Да, конечно!.. Кое-что он знает о коммунистической стране и ее обитателях…
Биография Франца Каурта вполне отвечала требованиям, предъявляемым к людям его профессии.
Его предки прочно обосновались в России издавна. Еще в начале нынешнего века отец Франца, имевший просторный особняк на Большой Морской в Санкт-Петербурге, нажил миллионное состояние на спекуляциях с кавказской нефтью. Он был крупной фигурой в так называемом «Русско-Азиатском обществе», созданном иностранными капиталистами в 1912 году. Много новых миллионов сулило этим и им подобным хищникам намечавшееся разграбление богатств Урала и Сибири.
Но наступила Октябрьская революция, и незадачливые колонизаторы вынуждены были в спешном порядке покинуть столь гостеприимную к ним до сих пор страну. Вместе с остальными ретировался и родитель Франца.
В тридцатых годах старый Каурт вернулся в Россию, но уже в ином качестве — сотрудником одного из посольств. Францу тогда пошел двенадцатый год. После долгих колебаний его отдали в советскую школу: чтобы победить врага — его надо хорошо знать! Франц не смешался с окружающими. С детских лет он был проникнут ненавистью к тем, кого в их семье называли черной костью. Надо было видеть, как сдержанно негодовал маленький Франц, когда он оказался на одной парте с сыном трамвайной кондукторши Борей Филаткиным! С какой брезгливостью подвигался он на край парты, чтобы не прикоснуться хотя бы рукавом к этому мальчишке! А позднее, в советском вузе, изучая исторический и диалектический материализм, он утешал себя мыслью, что постигает обряды и обычаи той страны, в которую он рано или поздно надеялся вернуться хозяином.
«Идите, мой мальчик, и знайте, что вы будете не один», — вспомнились напутственные слова его шефа Петер-Брунна.
Мысли Франца Каурта были тревожными, отрывочными, а тем временем привычные руки выполняли свою работу.
При свете звезд он торопливо закапывал уже не нужный ему фантастический наряд. Счастье, что хоть эта новинка, всученная Петер-Брунном, не подвела…
Как знать! Возможно, не подведет и остальное?
И, действительно, даже в этой стране он найдет надежных и энергичных помощников… В порученном ему трудном, почти несбыточном деле они значили так много!
Каурт облачился в самый обыденный москвошвеевский плащ темно-синего цвета на рябенькой подкладке и поношенную непритязательную кепочку. Он извлек их из непромокаемого мешка, тотчас же закопанного им вместе с остальным снаряжением амфибии.
Естественно, что в то время, как он пробирался, скрываясь сначала за песчаными дюнами, а затем в кустарнике прибрежного леса, мысли шпиона работали в одном, волнующем его направлении.
Не подведут ли эти «вольные» или «невольные» союзники?..
Насколько, например, окажется реальной помощь вот этого?..
Каурт вспомнил, как незадолго до отъезда его патрон Петер-Брунн показал ему фотокопии письма, отправленного в Советский Союз в город Сумы. Письмо пришло обратно с пометкой на конверте: «Адресат выбыл в Москву».
Автор письма — священник украинской колонии Порфирий Храпчук — обращался к другу детства некоему Антону Матвеевичу Сенченко. Он хотел на старости посетить родину и воочию убедиться, что там происходит… Он просил своего друга откликнуться.
«Захочет он этого или не захочет, но этот полоумный поп поможет нам», — обнадеживал Каурта патрон.
— Полоумный поп! — зло усмехнулся Каурт. Довольно точный термин, если принять во внимание все, что ему было известно о священнике Порфирии Храпчуке. Разве он не разводит в своих проповедях демагогию о «неправедных богачах» и не скулит о «дружбе между народами»?..
И вот этот полоумный поп должен помочь ему в таком трудном, почти невозможном деле, как «Операция альфа».
Легко ли заставить известного советского ученого и активного борца за мир бежать из родной страны!
При каких обстоятельствах профессор Сенченко пойдет на то, чтоб своим бегством расписаться перед всем светом, что независимый творческий труд в коммунистической стране невозможен?
А другие обещанные помощники? Насколько надежными и оперативными окажутся они?
Он вспомнил, с какой многозначительной торжественностью Петер-Брунн достал из сейфа два объемистых, переплетенных в кожу альбома. Развернув один из них, он вынул фотографию, которая показалась Каурту в высшей степени ординарной. На него взглянуло простоватое солдатское лицо. Подобные лица Франц тысячами видел в лагерях для перемещенных… Под снимком значились имя, отчество и фамилия оригинала, а также и кличка «Михайловка».
— А вот совсем иной жанр, — усмехнувшись, протянул ему Петер-Брунн второй, очевидно, от времени сильно выцветший фотоснимок.
На фоне средневекового замка с луной на полотняном небе — декорации, столь излюбленной когда-то провинциальными фотографами, — фривольно положив набалдашник тросточки на плечо, стоял молодой мужчина в визитке. Лицо его с щегольски закрученными усиками выражало бойкость, жизнелюбие и самодовольство. Волосы молодого щеголя были тщательно разделены на прямой пробор и прилизаны. Будь Каурт лет на сорок старше, он безошибочно узнал бы модную в те времена прическу, называвшуюся «Макс Линдер».
В общем на фотографии был тип дешевого прожигателя жизни. Но к этой банальной фотографии Петер-Брунн в виде пояснения добавил увеличенный групповой снимок. На нем тот же франт с усиками был уже в ином облачении — в шинели колчаковского офицера и напоминавшем современную пилотку головном уборе. Это были сотрудники миссии Красного Креста, находившейся в 1918–1919 годах в Сибири, а из подписи явствовало, что снимок сделан в Омске.
Но и к этому «помощнику» Каурт отнесся скептически:
— Сколько же этому кавалеру сейчас лет? — спросил он шефа.
Но ведь тот так хорошо умел заговаривать зубы!
— Я же не предлагаю вам заставлять старичков прыгать с парашютом или прогуливаться по морскому дну!.. Важно, что через него вы получите верный путь к другой, самой интересной особе…
— Интересная особа? Женщина? — спросил Каурт. В Силу своей счастливой, как он считал, наружности он привык к поручениям подобного рода.
— Ну, об этом мы поговорим позднее. Повторяю, многое уже подготовлено. Этот Сенченко уже в петле, а вам будет принадлежать почетное право в нужный момент окончательно захлестнуть ее!
Милое дело предаваться оптимизму в удобном кресле за письменным столом и загребать миллионные дивиденды на поставках оружия. Ведь как ни верти, а Петер-Брунн прежде всего один из заправил известной во всем мире оружейной компании. И, можно сказать, что только из любви к искусству он разведчик.
Облачное небо кажется черным… Но вот мелькнула звездочка. Возможно, он видел ее и у себя дома. Дома… Разве можно забыть ту проклятую улицу с многотысячной демонстрацией родных ему по крови людей, которые несли плакаты о дружбе и мире между народами…
Ему почудилось, что, вероятно, под чьей-то ногой треснул сучок.
Не патруль ли это?
Каурт приник к сырой земле, как бы стараясь с ней слиться.
Глава третья
Потерянное письмо
— На этом пока закончим, Маша!
Василий Антонович Сенченко свернул бумажную ленту в рулон.
Лаборантка Мария Григорьевна Минакова, в просторечье — Маша, удивленно посмотрела на него.
Нездоров он, что ли? Да, скорее всего он болен и перемогается из последних сил. Бледное лицо, усталые, запавшие глаза. Неожиданная морщина между бровей… Машу не утешил даже непослушный вихорчик на затылке, который обычно, как ей казалось, лишь подчеркивал энергию и напористость ученого.
Сенченко, открыв массивную дверцу стоявшего в углу кабинета сейфа, бережно спрятал бумажный рулон, полученный им сегодня с машинносчетной станции.
Тщательность, с которой ученый укладывал рулон, его помощнице была так понятна! Возможно, только она одна знала, ценой каких мучительных исканий и кропотливого труда куплены зафиксированные на этом рулоне математические выкладки.
А ведь именно бесстрастный язык этих цифр шаг за шагом делал все рельефнее и отчетливее контуры смелого научного открытия.
Кто лучше Маши знал, как близок к победе ее учитель! Исполинскую энергию, которая в недобрых руках могла бы пойти на цели разрушения, советский ученый заставляет служить созиданию и мирному труду…
Ведь она видела, как каждый новый успех в работе озаряет лицо Василия Антоновича та-кой радостью!
Так что же случилось сегодня?
Может быть, кто-нибудь болен в его семье? Его жена?
Но Маше, которая живет в том же институтском доме, что и Сенченко, и даже на одной с ним площадке, это наверняка было бы известно. А его жену видела она не далее, как сегодня утром. Людмила Георгиевна подъехала вместе с мужем. Василий Антонович сошел у института, а ее, как обычно, машина повезла дальше — на работу в Издательство иностранной литературы.