Владимир Волосков – Антология советского детектива-20. Компиляция. Книги 1-15 (страница 309)
— Вы уже уходите?
— Нет, я собираюсь посмотреть, как шотландцы пасут своих овец!
— Ну, Казимир, неужели вас интересует даже это? Когда вы были у нас, я могла бы дать вам более обширную информацию по этому вопросу.
— Увы, пришлось изучать более серьезные проблемы!
Они стояли лицом к лицу, и Вэтра мог внимательно разглядеть ее. Конечно, косметика делала свое: у Норы почти нет морщин на лице. Ему недавно исполнилось пятьдесят, а Норе, должно быть, под сорок? Костюм у нее идеальный, ни одной морщинки, ни одной складочки… И безукоризненная прическа! Он не выдержал, сказал:
— Великолепно уложены волосы, Нора!
— О, я причесываюсь у того же парикмахера, что укладывает волосы королеве… — И тут же грустно добавила: — Когда женщину перестают любить, тогда мужчины говорят о ее прическе…
Они медленно пошли к демонстрационному полю. Вэтра спросил:
— Если у вас есть время, проводите меня на эту пастушью демонстрацию?
Она кивнула.
Вэтра искоса посмотрел на Нору. Он достал из внутреннего кармана пиджака сигареты «Ява» и предложил Норе. Нора обменялась с ним сигаретами: предложила ему «Лаки страйк». Вэтра пошутил:
— Я бы на месте английских разведчиков курил «Пал-мол», что значит — всякая всячина, а «Лаки страйк», что значит удачный удар, приберег бы для следующего раза!
— Но вы должны были заметить, что операцию «Янтарное море» прекратили мы! — с вызовом сказала Нора.
Они вошли в маленькое кафе поблизости от выставки.
Вэтра видел, как она бросала настороженные взгляды по сторонам. Не увидят ли их вместе? И что могут подумать сотрудники?
Вэтра тихо сказал:
— Нора, если вы просто гид на выставке, если у вас нет других поручений отдела «Норд», я могу гарантировать вам безопасное пребывание в Москве…
— Да, дорогой Казимир, я просто гид. Но я не хочу пользоваться услугами Комитета безопасности, даже если вы и можете их оказать. — Она посмотрела в глаза Вэтре и с грустью сказала: — А вот что я могу сказать своим шефам? Я скажу им, что встретила в Москве только вернувшегося из Сибири «викинга», которому, как неоднократно замечало мое начальство, я уделяла несколько больше внимания, нежели отводилось мне по роду выполняемой в отделе работы…
— Мне трудно судить, как вам лучше это сделать! — мягко сказал Вэтра.
— Ладно, как говорите вы, русские!
Она подняла рюмку, выпила ее до половины, как будто смакуя коньяк, потом допила и протянула Вэтре. Тот молча налил снова.
Голос ее стал мягче, глаза ярче.
Впрочем, все это длилось минуту-две. Голос Норы окреп, она говорила так же негромко, но суше, каждое ее слово отделялось краткими паузами. Она спросила:
— Как вы, богатый человек, чьи корабли все еще плавают по морям, могли пойти на службу к большевикам?
— Я служу своей Родине, Нора. Когда возникла мысль послать меня в Лондон, мне не надо было выдумывать легенду. Я действительно был судовладельцем, бывшим, конечно, мне не надо было лишь говорить о том, что начал свою работу советского разведчика еще в годы войны, что мои друзья — Будрис, Граф, Кох и другие — офицеры советской контрразведки. Если вы помните, Нора, я никогда ничем не предал своих друзей, я всегда говорил: во имя моей Родины! А Родиной мы все называем Советскую Латвию!
— А ведь мы думали, что вы арестованы и пребываете где-то в Сибири…
— Как видите, нет. Я удостоен звания кавалера боевого Красного Знамени.
— Почему же я не вижу столь высокой награды на лацкане вашего пиджака? — язвительно спросила Нора.
— Ну, вы тоже не носите наград на лацкане вашего жакета. А нам до определенного времени по понятным причинам приходится быть «неудачными» художниками, водителями такси и кохами, хранить свои регалии где-то в ящике письменного стола…
— Если уж говорить начистоту, то в операции «Янтарное море» нас подвели те самые подонки, от которых наша разведка никак не очистится. Имею в виду Силайса, Ребане, Жакявичуса и их предводителя «посла Латвии в Лондоне» Карла Зариньша…
Нора отпила глоток кофе, вытащила сигарету из пачки и прикурила от газовой зажигалки. Пламя вспыхнуло так сильно, что чуть не опалило ей ресницы. Сигарету она курила так, словно после длительной жажды пила воду. Вэтра попросил официантку принести мороженого, кофе и еще коньяку.
Он молча наблюдал за Норой. Она сбила указательным пальцем пепел с сигареты, и Вэтра сразу почувствовал — настроение ее изменилось. Теперь перед ним снова была разведчица. Даже интонации переменились: стали холоднее. Она сказала:
— Знаете, Казимир, в нашей работе ошибаются в двух случаях. Первый из них — когда мы недооцениваем противника. Второй — когда мы переоцениваем его возможности! Мы недооценили возможности латышских чекистов. В этом главная причина провала… Но имейте в виду, мистер Казимир, — она подчеркнула слово «мистер», — наши схватки еще не кончились! Может быть, придет и мой черед улыбаться.
Она выпила рюмку и поднялась. Вэтра встал, чтобы проводить ее. Но она остановила его рукой:
— Достаточно того, что я бросилась вдогонку за вами. Вам провожать меня ни к чему. Благодарю вас. Будьте счастливы!
На следующий день Вэтра позвонил на выставку. Его несколько раз отсылали из отдела в отдел, пока какой-то мрачный сотрудник, поинтересовавшись, кто говорит, и узнав, что интересуется коллега по службе мисс Норы, сообщил:
— Сегодня утром мисс Нора Бредфилд вылетела в Англию…
Евгений Воеводин
Эдуард Талунтис
СОВСЕМ НЕДАВНО…
Повесть
Пролог
Из-за высокого крашеного забора доносились веселые голоса, смех, потом кто-то запел песню, ее подхватили, и прохожие на улице, улыбаясь, смотрели в сторону забора:
— Молодежь работает. Воскресник.
Там разбирали развалины дома, одну из последних руин, оставшихся в городе. Каждые полчаса машина, доверху груженная битым кирпичом, изуродованными взрывом трубами, проржавевшими и погнутыми остовами кроватей, выезжала из ворот в заборе. Звенели ломы и кирки, разрушая остатки стены нижнего этажа, и чем меньше оставалось битого кирпича, кусков известки, тем веселее становились голоса и бодрее песня.
На месте руин предполагалось построить заводский стадион, и молодежь завода «Электрик» уже предвкушала жаркие схватки с футболистами соседнего «Молотовца» или с легкоатлетами «Трудовых резервов» — на своем поле! Парни ожесточенно долбили, отваливая в сторону большие куски стены, а девушки таскали их на носилках к машинам.
— Что я, белоручка какая-нибудь! — расшумелась вдруг одна из них. — Петька две нормы еле-еле дает на производстве, а я — три с половиной, так что я, хуже его, что ли, чтобы кирпич таскать?
Валя взяла лом и встала рядом с парнями. За ней потянулись и другие девушки.
— Ой, — сказала Валя, — Екатерина Павловна, а вы-то зачем…
Екатерина Павловна, а попросту Катя Воронова, инженер с «Электрика», в широченных брюках, — надо полагать, отцовских, — тоже долбила киркой зубчатую стенку. Из-под кирки взметывалось при каждом ударе легкое оранжевое облачко кирпичной пыли. Катя рукой расшатала глыбу слипшихся кирпичей, разогнулась и стерла со лба пот. В это-то время крикнули неподалеку: «Манерка!».
Катя обернулась. Разгребая обломки, двое парней тащили оттуда погнутый, пробитый во многих местах солдатский котелок.
— Екатерина Павловна, я… боюсь, — проговорила Валя и выронила лом.
— Чего ты боишься? — Катя смотрела на девушку, не понимая. Та стояла, приложив ладони к побелевшим щекам, и у нее кривились губы. — Ну, что с тобой?
— А если… не манерка…
Катя догадалась.
— Не бойся, — ответила она. — Людей здесь не было. Их выселили, когда немцы подошли к заводу. Я работала тогда на заводе, знаю: здесь был КП. Может, случайно только… Да и то вряд ли.
Она подняла кирку и начала отваливать кирпичи. Острый клюв кирки легко раскалывал их. Валя, немного успокоившись, тоже принялась долбить слежавшиеся обломки, как вдруг снова отскочила и, споткнувшись, села боком на выступ стены, глядя расширенными от страха глазами на что-то вроде ремешка, выбившегося из-под развалин. Кате стало не по себе. Она нагнулась. Это был, действительно, ремешок — серый, почти истлевший. Концом кирки Катя потянула его, и он лопнул. Тогда Катя начала разгребать осыпь, и Валя, так и застывшая на месте, услышала спокойное:
— Полевая сумка.
Валя осторожно приподнялась, взглянула и попыталась улыбнуться; улыбка вышла кривой и робкой, — девушка всё еще боялась.
— У Вороновой тоже трофей, ребята! — крикнул кто-то, и работавшие разогнулись. Катя тем временем осторожно раскрыла сумку — из нее пахнуло сыростью и плесенью.
Уже человек десять с любопытством столпились вокруг:
— Листки какие-то… Да ты осторожней… Может, тебе помочь?..
Из сумки высыпались плотно слежавшиеся, желтые, ломкие листки бумаги. Катя успела подхватить их. И вот уже не десять, а сорок или пятьдесят человек собрались вокруг; задние лезли повыше, опираясь на плечи передних, и кричали:
— Да разверни же, покажи!
Первая бумажка оказалась конвертом. Невозможно было прочесть на нем ни адреса, ни фамилии адресата. Конверт хрустнул и развалился в Катиных руках, когда она попыталась было его раскрыть. Тогда она осторожно положила обрывки между двух кирпичей и начала разворачивать другие листки, очевидно вырванные из блокнота.
Сверху первого листка, блеклыми буквами, смазанными, словно человек, писавший эти строки, провел по невысохшим чернилам пальцем, было написано: