Владимир Волкофф – Монтаж сознания (страница 19)
Иван Второй был заменен «Игорем», которого Александр окрестил Иваном Третьим: «Если от меня скрывают их настоящие имена, я всех буду называть одинаково, как горничных».
Иван Третий наладил отличные отношения с Александром, но перенял кое-какие его взгляды:
– Нет ли в этом риска, Мохаммед Мохаммедович?
Мохаммед Мохаммедович вздохнул:
– Вы довольны работой Опричника? Да. Вы за ним следите? Да. Его не перевербовали? Как будто нет. Так не паникуйте, как лавочник. Нет ничего удивительного в том, что этот человек влияет на окружающих, – мы об этом знаем, поскольку именно за это качество его и выбрали. Он влияет на подчиненных, обязанных отражать это влияние. Ведь влияние это – его, бедняги, профессия. Вместо того, чтобы его ограничивать, учитывайте это и давайте ему попечителей, которые непременно подпадут под влияние Александра, больше того, будут очарованы им, подчинены его воле. Когда вы найдете нужным натянуть поводья, просто смените попечителя.
Иван Третий, отработав положенное время во Франции, был заменен Иваном Четвертым, человеком заурядным, но пылким, которому была дана та же почетная кличка. Иван Четвертый преклонялся перед Опричником, что не мешало ему выполнять свою работу, то есть передавать директивы и деньги и получать расписки и отчеты. Питман тихо улыбался, он хотел только одного: чтобы все были счастливы.
Александру Псарю исполнилось сорок три года, и он уже был «кооптирован в подполковники», когда Иван Четвертый, этот добродушный посредственный человек, парижский гебист, забил тревогу. Он был вызван в Управление для очередной встречи с полковником Питманом (он называл это пойти к исповеди) и, несмотря на то что уже скороговоркой ответил на все заданные вопросы, вел себя так, словно хотел еще что-то сказать и не решался. Он вставал, снова садился, смотрел на портрет Дзержинского, перечитывал в десятый раз заповеди Сунь-цзы (Питман, подражая Абдулрахманову, тоже повесил их у себя в кабинете), – в общем, он был похож на собаку, не находящую себе места для сна. Питман решил продолжать беседу до тех пор, пока этот человек не выложит ему все, что у него на сердце. Выжидая, он стал задавать безобидные вопросы, спокойные ответы на которые должны были создать умиротворяющую атмосферу. Окна темнели. Но Питман все не включал света… Наконец, окруженный сумерками, Иван Иванович пробормотал:
– Еще есть одно… Может, это ничего и не значит… Если я старый дурак, то уж простите… И прямо скажите: ты – осел и зря тебя кормят! Скажите, товарищ полковник, скажите прямо. Но все же… я должен выполнить свой долг чекиста…
Питман терпеливо ждал.
– Товарищ полковник, он заглядывается на мальчиков.
– Вы хотите сказать…?
Питман с отвращением втянул в себя воздух. Иван Иванович покраснел до ушей, замахал руками.
– Нет, нет, вовсе не то. Простите, у вас есть дети?
– Шестеро.
Эличка выполнила свой долг.
– У меня самого их трое. Трое хорошеньких мальчуганов, и вы можете быть спокойны, убежденных большевиков. Трое белокурых большевичков, радость моей жизни, конечно, не считая службы. Так вот, если бы у меня в его возрасте не было такой белокурой головки… Судите сами, товарищ полковник… Когда мимо проходит мальчуган, заметьте девчушка тоже, но главное мальчуган, он смотрит ему вслед и как будто перебирает что-то в уме. К тому же в последнее время он стал часто употреблять уменьшительные слова, над которыми раньше насмехался: «Ох вы, Иван Иваныч, с вашими свиданьицами и инструкцийками…» Я подсчитал: за час он употребляет таких слов пять или шесть, а в прошлом году их было два или три.
Питман растрогался. И самое главное: растрогался искренне. Потом пошел доложить об уменьшительных словах и белокурых головках генерал-полковнику, который собирался в семьдесят пять лет подать в отставку. Чтобы спокойно поговорить, дневальных отослали – они в его оголенном кабинете скатывали бухарские ковры.
Мохаммед Мохаммедович задумался. Его собственная личная жизнь была тайной для сотрудников. Некоторые утверждали, что у него гарем, другие считали его эклектиком, третьи говорили, что работа превратила его в камень.
Его крупное лицо без морщин, принявшее с годами некий базальтовый оттенок, было непроницаемым. Через минуту он изрек:
– Нужна женщина. Не «попрыгунья», а офицер. И чтобы он это знал. Пока никакой женитьбы, но – чтоб был сын. Устройте им где-нибудь медовый месяц, а потом переписку через посредника. Никаких встреч. Ему осталось еще пять-шесть лет. Подождет.
– Но… а после, Мохаммед Мохаммедович? Мы ему дадим вернуться?
– Никогда. То, что Сунь-цзы называет «божественным клубком», только еще сильнее его свяжет.
Питман все не мог понять, почему этот великий человек, так мелочно цепляется за свою злобу к Псарю.
– И чтобы эта была в теле, – продолжал великий человек, сохранивший удивительную память. – У нее должно быть меньше платонических наклонностей, чем у той.
И вдогонку выходящему Питману сказал:
– Пусть будет девственницей. Или могущей сойти за таковую.
– Но, товарищ генерал…
– Вы – чекист: выкручивайтесь.
Входящий дневальный широко открытыми глазами уставился на них.
Алле Кузнецовой было двадцать четыре года, у нее было звание капитана и красивые серые глаза. Она происходила из крестьянской семьи. У нее была статная осанка и свойственное русским женщинам суровое изящество. Она часто мечтала, любила музыку, а также охотно лазила по деревьям. Смесь честолюбия и врожденной стыдливости помешала ей уделять слишком много времени мужчинам.
Александр выбрал ее, как принцы выбирали принцесс: внимательно разглядывал ее фотографии, изучил предоставленные ему данные о ее здоровье, образовании и характере. Он никогда не хотел вести заурядный образ жизни, и ему нравилась возможность, так сказать, бросить платок на колени своей избранницы. Он также оценил особое к нему отношение со стороны своих хозяев.
Абдулрахманов пожелал увидеть кандидатку и, пощупав крепость ее мышц, заявил:
– Королевский кусок. У мошенника хороший вкус.
Питман промолчал: каждая привлекательная женщина вызывала в нем волну нежности, почти страсти к его толстой Эличке.
Были соблюдены все предосторожности, чтобы встреча осталась в тайне. Псарь сказал всем, даже своей преданной секретарше, что едет в путешествие в Норвегию, купил билет на самолет в Сенегал, а сам, взяв под чужим именем напрокат машину, поехал в Югославию.
ГБ отлично все устроила. Подполковника и будущую подполковничиху ждал поэтичный и комфортабельный домик с двумя ванными комнатами. Обвитый виноградной лозой, окруженный цветущим густым садом, отделенный от дороги решетчатым забором под напряжением, домик был построен на холме на Адриатическом побережье. В гостиной, выложенной плитами, с неровными стенами с пробитыми в них бойницами, нагромождались ковры (Абдулрахманов: «Побольше ковров, это очень важно, они располагают к сердечным излияниям»). В углу напротив камина стоял рояль, а у дивана, заваленного вышитыми подушечками, стоял проигрыватель, окутанный той особой тишиной, которая свойственна выжидающим действия музыкальным приспособлениям (Питман: «Музыка очень важна, она душещипательна»). В холодильнике среди прочего было четыре сорта икры и двенадцать сортов водки (Абдулрахманов: «И чтоб они ели каждый день устриц». Питман: «Я прикажу приготовить для них посылку с халвой»). Бар был набит коньяками, кавказскими для патриотизма и французскими для вкуса (Абдулрахманов: «Не забудьте о ликерах». Питман: «Непременно нужна бутылка сливовицы»).
Не было забыто и внутреннее убранство дома. В спальню Абдулрахманов велел повесить «Украденный поцелуй» Фрагонара. Пользуясь своим привилегированным положением, он взял его на время в Эрмитаже к неудовольствию некоторых туристов (которые еще помнят пустое пространство на стене). Питман украсил стены гостиной романтическими русскими гравюрами. Чтобы любовники не забывали, что выполняют задание, на камине был помещен портрет Дзержинского: аскет-палач словно устремлял свой взор в освещенное горящими поленьями светлое будущее. Поверх портрета можно было прочесть его знаменитое изречение: «У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки».
Оба сообщника, устраивая любовное гнездышко своим агентам, по-отечески позабавились.
Питман с чувством сказал:
– Надеюсь, что они будут счастливы.
Абдулрахманов с хищной улыбкой заключил:
– Иначе не будет им прощения.
Прибыв на место, Александр встретился со старой крестьянкой, которую наняли для уборки и стряпни. Она когда-то служила у русских эмигрантов и с удовольствием довольно хорошо говорила по-русски. Александр был тронут, когда увидел, что для этой средиземноморской славянки, путающей в своем русофильстве царей-покровителей православия и комиссаров-мстителей за простой народ, миф о «старшем брате» был реальностью. Он быстро привык к почтительно-нежному обращению: «Ваше превосходительство товарищ подполковник.
Александр не знал Югославии, и то немногое, что он увидел, его удивило. Он всегда думал, что славяне и средиземноморцы принадлежат к двум противоположным мирам. Теперь же он убедился в обратном: эта страна принадлежала одновременно к Центральной Европе и к античному миру, к востоку и западу; она была маленькой Россией на берегу Средиземного моря, синтезом двусмысленности, характеризующей ее собственную судьбу.