Владимир Владимирович – Социо-пат (страница 42)
Ей очень захотелось невоспитанно плюнуть на землю. Однако благовоспитанные девушки такого себе не позволяют. Данный факт вызвал очередной прилив раздражения, сменившись мыслью о том, что Ватанабэ наверняка отпустил бы какой-нибудь гаденький комментарий по поводу ее манер.
"Не понимаю, как такие особи вообще могут на свете жить! Как же он меня раздражает! Неужели нельзя было хотя бы сказать, что происходит, и зачем мы раскатываем по Токио?! Все, что я знаю, я узнала еще от Мастера. А теперь я, оказывается, чуть ли не перешла в собственность Инквизиторов из-за всей этой дряни. Так неужели нельзя хотя бы объяснить, что мне делать?!"
Со стороны проезжей части дунуло холодным ветром, как нарочно пришедшим следом за тем ветерком, что первым встретил ее одинокие размышления. По коже пробежали мураши легкого холода. И словно вместе с этим освежающим холодком в голову пришла мысль, немало удивившая Канзаки.
"Минутку... А почему я, собственно говоря, так вызверяюсь на этого Ватанабэ? Почему он меня так раздражает? Нет, ну понятно, что он - ходячий чирей на самом интересном месте. Однако почему я реагирую так остро на все, что он делает или говорит?"
Это действительно был интересный вопрос. За все годы сознательной жизни Мегуми Канзаки никогда столь открыто не ощущала в себе неприятия к людям. Воспитание в семье, а затем и в христианской миссии не слишком способствовала усвоению открытости в проявлении гнева, раздражения или прочих "нечистых" чувств. Так что даже людей неприятных Мегуми всегда терпела с истинно христианским снисхождением. Даже начальника Муранаки, неприятного клерка со средней высоты должностью и кучей тараканов в голове. Даже Ривареса с его тягой к сальным шуткам и алкоголю. И даже сухого холодного Мастера она могла понять, хотя первый порыв и призывал обложить его нехорошими словами после объявления о ее переводе.
Но Ватанабэ... К нему она с первой минуты почувствовала столь явную неприязнь, что даже не стала ее скрывать. И ни на миг не проснулась в ней ее богобоязненная совесть с криком о терпении и любви к ближнему. Сэм Ватанабэ ее откровенно раздражал и злил. Куда больше и куда сильнее всех остальных людей, встреченных ей в жизни.
И все-таки, где он шляется?!
- Вот где он? - раздраженно протянула девушка, засовывая руки в карманы куртки.
- А можно аналогичный вопрос? - вдруг услышала она справа и, поворачиваясь на голос, уже узнала его. Это был тот самый мягкий и тягучий, словно мед, голос.
Незнакомка из ночного клуба стояла совсем близко, на расстоянии одного парковочного места, и Мегуми готова была поклясться, что парой секунд назад ее там не было. Она выглядела совсем как тогда, неделю назад: темно-серый плащ, расстегнутый и демонстрирующий иссиня-темный брючный костюм и белоснежную блузку. Длинные чуть вьющиеся волосы цвета начищенной меди ниспадали на плечи густым водопадом, напоминавшим мягкий неподвижный костер. Черты европейского лица, тонкие, словно вырезанные талантливым и усердным скульптором, застыли вместе с легкой ироничной улыбкой, тронувшей губы, а глубокие зеленые глаза весело смотрели на Канзаки.
- Так можно? - переспросила она и улыбнулась чуть шире, склонив голову вправо и прищурившись. - Где твой толстый спутник? И где девочка?
Сначала к ней вернулись звуки. Где-то далеко-далеко слышался ритмичный стук дубиной по мясной туше. Однажды она слышала такой, когда была на бойне. Точнее, не на бойне, а в кухне, где вынутое из морозильника мясо повар отбивал для мягкости специальной дубинкой. Примерно такие же звуки вдруг возникли в темноте.
Самое страшное в этой темноте заключалось в осознании одной простой истины. Смерть - это не отсутствие мира вокруг тебя. Это не просто угольно-черный покров, заменяющий реальность. Самое страшное в темноте смерти - это то, что в этой темноте тебя тоже нет. В ней нет вообще ничего.
Но вот в вакуумной бездне небытия появились звуки. Кто-то отбивал замерзшую мясную тушу на расстоянии многих миль. И с каждым глухим ударом к ней возвращалось что-то еще. Она вспомнила, как ее зовут. Китами. Да, ее зовут Китами. И она умерла. Вот почему так болит горло - ей же перерезал глотку сын Кобаяси. Наконец-то пришла боль.
Ха, у нее уже болит горло... А еще очень холодно щеке. Наверное, потому, что она упала лицом вниз и сейчас лежит на полу в подвале. И чувствует боль, холод. И слышит удары. Может быть, это ее труп сейчас колотят дубиной изо всех сил, а ей кажется, что все это происходит где-то далеко? Может. И, честно говоря, как-то наплевать.
Но вот начало прорезаться зрение. Мутное светлое пятно выплыло из ткани великого Ничто, принимая форму открытого настежь дверного проема. Из этого длинного прямоугольника просто-таки хлестал солнечный свет, прилетающий сквозь коридорные окна ее школы и достигающий двери в подсобные помещения, смешивающийся со светом включившихся ламп в коридорах. Хотя как он может хлестать? Вряд ли. Просто в контрасте с абсолютнейшей тьмой этот свет кажется таким буйным. Только в одном углу яркого прямоугольника что-то мелькает, заслоняя оранжево-золотистый поток. И именно оттуда доносятся звуки.
Китами вдруг поняла, что моргнула. На долю секунды вернувшийся к ней мир исчез, а потом появился вновь. И ставшая уже не столь непроглядной его картина была такова: возле входа в тот самый подвал, где она умерла, на коленях стоял человек в кожаной куртке. Сын Кобаяси. Руки беспомощно повисли, мотоциклетный шлем с разбитым стеклом валялся рядом. А над коленопреклонной фигурой возвышался, задевая плечом свет, Ватанабэ. И заносил руку.
С громким чавкающее-хрустящим звуком кулак Сэма впечатался в лицо стоявшего на коленях. Тот откинулся назад, брызгая кровью из рассеченной ранее брови и рта с выбитым зубом, но рука толстяка схватила бедолагу за плечо и удержала.
- Итак, подытожим, - произнес Сэм. - Разумеется, "колдовать" - нехорошо.
Он ткнул указательным пальцем в окровавленный лоб собеседника.
- Убивать гениальных ученых - тоже нехорошо. Однако похищать маленьких девочек еще хуже. Ставить эксперименты над маленькими девочками - еще хуже. Охотиться на сбежавших маленьких девочек - совсем плохо, особенно если учесть, что с ними творил покойный папа. А уж пользоваться стимуляторами для того, чтобы зарезать одну-единственную девчушку - это просто низко. Неужели современных учителей не инструктируют по поводу банальнейших моральных принципов? Или совесть окончательно устарела, а, Сато-сенсей?
Его жертва только захрипела в ответ. Потом, устало харкнув кровью, мужчина тяжело задышал. Наконец, он заговорил.
- Хватит пороть... Чхшушь... - он поперхнулся и зашипел, сплевывая выбитый зуб. - Ты прошто... Тахой же... Как она. Она убила моего отца. Она калечила жхизни люджям...
- А тебе не кажется, что калека может воспылать жаждой мести к здоровым? - ласково-ласково спросил Ватанабэ, легонько стукнув сына Кобаяси по темечку. - Это ее не оправдывает, но не надо из себя святых великомучеников корчить. Ты тоже хорош - подкрался к ней с ножом в темноте. Нажрался стимуляторов, а иначе ты бы так долго не продержался и так быстро не двигался. К тому же, не думай, что я не догадался. Ты ждал момента все это время, весь год, что ты работал в школе.
- Ждахл... Кх... Я ждал момента. Я взял фамилию матери, воспользовался дипломом Токийского университета и устроился в эту чертову школу. Я сумел выследить эту тварь, когда ее семья перебралась сюда с Хоккайдо. Я стал учителем и ждал момента, ждал удара. А когда появился ты, я понял, что пора. Никто до тебя не мог выкинуть с ней такую шутку и остаться целым. Когда ты отшлепал ее на глазах у всей школы, я понял, что не смогу больше ждать. Я боялся ее, я знал, что она за чудовище. Но потом я понял, что месть сильнее страха.
- Ох уж мне эти мстители, - ерническим тоном запричитал Ватанабэ. - Вечно у них появляется склонность к пафосным монологам. Сынок, мне абсолютно все равно, чего ты ждал и чего хотел. Мне априори интересна только сама девчонка.
- Зачем она тебе? Кто ты?
- Я никто. Просто эксцентричный засранец.
Ватанабэ покрепче ухватил сына Кобаяси за ворот кожаной куртки и сильно толкнул вперед. Колени побежденного оторвались от земли, когда он запрокинулся на спину, стукаясь головой об пол. Затем толстяк взмахнул рукой, будто пытаясь стряхнуть налипшую грязь, и развернулся. Китами поняла, что он смотрит прямо на нее. А потом вдруг снова пришла темнота. Но на этот раз она выплыла из чернильно-густой тьмы почти сразу.
- Ну как, спящая красавица?
Он обращался к ней. Словно она не была убита у него на глазах. Не дурак ли? Но ведь и она на него смотрела. Следовательно, она не была мертва в привычном человеку представлении о смерти. Хотя однажды она видела короткометражный фильм, где от лица трупа рассказывалось о его смерти и том, что он видел мертвыми глазами после. Но то было кино, а это - жизнь. Однако Китами определенно видела, слышала и даже немного чувствовала. Выходило, что она вряд ли мертва.
О последнем говорил и тот факт, что ощущение окружающего мира возвращалось все сильнее. Правда, ощущение, что пришло именно сейчас, было бы в любое другое время поводом для скандала. Китами постепенно начала понимать, что на ее голое под мантией тело кто-то весьма небрежно натягивает школьную юбку и курточку. Затем этот кто-то приладил на ноги школьную обувку. После чего удовлетворенно хмыкнул голосом Ватанабэ.