Владимир Владимирович – Ноябрьский дождь (страница 41)
Объектив снимавшей камеры развернулся и показал зрительный зал театрального центра. Он был полон людей. Раздавленных и неподвижных, нервозно дергавшихся на своих местах, боязливо ежившихся от присутствия рядом мужчин с автоматами. Затем объектив скользнул дальше, к стоявшим по краям зала женщинам. Крупным планом показали пояса смертников под откинутыми робами. И вновь в кадре появилось лицо бородача.
- Я, Али Ясфир, последнее дитя Аль-Ихвана, веду за собой воинов со всех концов мира, страдающего под пятой лживых фарисеев, прикрывающихся именем Христа и лжепророка. Все мы требуем, чтобы наши земли и наших детей избавили от гнета. Все мы требуем, чтобы под маской спасения не пили нашу кровь. Покуда на землях мусульман строят капища Спасителя, покуда индийские рабочие остаются рабами, покуда в Боливии и Перу убивают вашим оружием, мы не остановимся. Мы требуем вывода всех сил Крестоносцев и удаления всякого присутствия европейского влияния на...
- Так-так... - пробормотал Мастер, отстраняя наладонник от лица. - А вот это неожиданный ход.
- Что такое?.. - комиссар еще ничего не понял.
- Они просочились в иностранные СМИ, - сказал англичанин и тут же велел помощнику: - Немедленно проверить сеть!
- Так точно! - юноша, спрятав наладонник, бросился обратно под дождь.
Мастер обернулся к притихшим чиновникам.
- Вот так, господа. Теперь все становится понятным. Абсурдные требования, молчание... Наши враги не только внутри. Они еще и снаружи. А вооружены они микрофонами и видеокамерами.
Инори продолжала вздрагивать на руках у Эрики. Всхлипывания из-под прижатых к лицу ладоней больше не доносились, но все равно было ясно, что бедняжка плачет. Закусив губу, Андерсен затравленно оглядывалась. Все сидевшие рядом заложники стыдливо отводили глаза. Всем было не до них. А уж захватчикам-то и подавно. Люди в черном лишь молча оттащили тело Отоко в сторону, уложив рядом с застреленным в самом начале мужчиной и притащенным охранником. Кимико, к счастью, не видела, как волочились по проходу его ноги, оставляя тоненький красный след. А вот Эрика видела.
Создавалось впечатление, и вряд ли оно было ложным, что захватчики каждое из немногочисленных убийств делали демонстративным. Они принесли ко входу в зал тела убитых охранников и сложили их рядком вместе с простыми зрителями и расстрелянным актером. Хорошо еще, не додумались выложить их на сцене. Но стаскивали убитых медленно, нарочито давая кровавым следам остаться позади. Как будто в чем-то расписываясь. И эффект создавался: люди дружно отхлынули от проходов, сбиваясь в кучки и теснясь на занятых сиденьях. Среди заложников повисла тишина, нарушаемая редкими всхлипами и стонами. Никто не решался повысить голоса, большинство даже не шевелились. Затекали руки и ноги, становилось неудобно и плохо, но жертвы терроризма не осмеливались роптать.
На сцене же творилось и вовсе непотребное представление. Один из захватчиков после незаметного кивка бородача, закончившего позировать перед камерой, опустился на колени напротив бомбы и, прислонив к ее круглому корпусу отставленный автомат, начал неразборчиво молиться. Как по команде, окружившие заложников женщины принялись вторить молитве. Сюрреализм этого действа не давал смотревшим привести в порядок мысли. Казалось, что этот молящийся, как и все его сообщники, - опасный безумец, что эти люди - не совсем и люди. Не получалось обрести даже иллюзорную тень спокойствия и самоконтроля.
Эрика, отвернувшись от сцены, зажмурилась и глубоко вдохнула, вслушиваясь в собственное дыхание. Она не знала, что это за психологические штучки-дрючки, но поддаваться наводимому психозу явно не желала. Она не такая дура, чтобы насмотреться, наслушаться, а потом с разрешения террористов звонить родным и кричать со слезами: "Они нас всех убьют, если не сделать, как они требуют!". Старый трюк, давление на людей из внешнего мира через обработанных заложников. Она читала о таком. Следом родня и друзья заложников начнут давить на полицию и власти. Фигушки, не выйдет с ней зомбирование. И подначить тоже не получится, она не этот дурак...
Вот какого черта он полез на этого гада?! Ведь сидел же смирно. И вдруг подскочил да подставился. Дурак... Болван! Кретин! Нашел время умирать...
Эрика мысленно осеклась, глянув на Кимико. Не время сейчас злиться, особенно на покойника. Куда важнее другое: теперь захватчики объявили о своих целях перед залом и всем миром. Закончив с формальностями, Ясфир пояснил, что взрывчатки у них достаточно, чтобы сравнять театральный центр с землей. Оно, впрочем, и так было ясно. Только вот как-то бредово получалось: террористы отовсюду, да еще с требованиями, которых никто не сможет выполнить. Андерсен, в отличие от впавших в истерику соседей, требовавших по телефону "Пусть сделают то, что требуют!!!", понимала: требования террористов нереальны. Чисто физически, а уж о политической тяжести и говорить не приходилось. Неужто захватчики этого не понимали? Они что, все фанатики без мозгов? Ну, женщины-то точно.
Пока она думала, Инори продолжала беззвучно плакать. Эрика уже начинала чувствовать, как сыреют джинсы, обильно орошаемые слезами. Но новая подруга все никак не успокаивалась.
- Эрика-сан... - неожиданно донеслось из-под покрасневших ладошек.
- Что такое? - со слегка испуганной осторожностью спросила она.
- Прости меня, Эрика-тян...
- З-за что? - она и правда ничего не поняла.
- Это я вас сюда привела... - громко шмыгая носом, сказала из-под ладоней Инори. - Тебя и... и Чики-ку-уна...
И снова хрупкие плечи японки затряслись в беззвучных рыданиях.
Вот тут-то и явилось девушкам виденье, которое один замечательный русский поэт назвал бы" гением чистой красоты". К счастью для них, это виденье было совсем не мимолетным. Оно имело облик подсевшей ближе женщины. Даже не женщины, а, скорее, девушки - выглядела она молодо. Как и должна была выглядеть актриса. А актрисой эта девушка, несомненно, и являлась, поскольку облачена была в сценический костюм. Миловидное европейское лицо было бледным, но не отмеченным печатью надломленного страха, что виднелась на физиономиях прочих окружающих. Темно-каштановые волосы незнакомки были подстрижены под каре, орехового цвета глаза смотрели на Кимико. Та продолжала плакать, лежа на коленях у Эрики. Судя по всему, этот плач и привлек актрису. Перегнувшись через спинку кресла и чуть свесившись на передний ряд, она погладила Инори по спине.
- Ну, маленькая, не реви. Что ты, в самом деле...
От незнакомого прикосновения Кимико вздрогнула. Отняв, наконец, заплаканное личико от ладоней, перемазавшаяся макияжем девушка посмотрела на новую соседку. И, в отличие от Эрики, сразу почувствовала в ней нечто. Нечто необыкновенное, заставившее даже сейчас шелохнуться в груди чему-то. Незнакомка была красива. Нет, не кукольно-гримированной актерской красотой, каковую часто почитают за идеал. Она была просто красива. Правильные мягкие черты лица, очень удачно обрамленного прической. Затянутая в костюм фигура тех пропорций, что обожают мужчины со вкусом. И глаза. Ее ореховые глаза не были полны страха. В них была тревога, но скотского, овечьего страха не было. Вместо него девушка увидела ласку. Настоящую материнскую ласку. Совершенно незнакомая женщина смотрела на нее, как на собственную дочь. Только в острейшие моменты пограничных ситуаций в человеческой жизни подобные чувства воспринимаются так остро. Именно эта деталь, эта ласка, заставила Инори прекратить плакать. А незнакомка протянула руку уже к ее лицу и принялась оттирать размазанный макияж.
- Не плакай, - сказала она, и почему-то это искажение слова "плачь" показалось Кимико очень милым. - Чего реветь-то? Нечего.
И протянула крохотный белый платочек. Эрика с легкой долей подозрительности наблюдала за тем, как Инори покорно берет белоснежную тряпочку и принимается вытирать испачканное лицо. Успокаивающе воздействие незнакомки заставляло почти аплодировать.
- У меня сыну пятый год, - поймав ее удивленный взгляд, сказала женщина. - Тут волей-неволей научишься без слов слезы останавливать.
- Сурово, - только и сказала Эрика.
- Это жизнь, - незнакомка напряженно улыбнулась. - Хорошо хоть, Алекса сегодня тут нет.
- Да уж... - протянула Эрика, глядя, как Инори, всхлипывая, вытирается платком. - А вы...
- Я певица, - снова угадала ее мысли новая знакомая. - Пою в рок-опере.
- Ага, угу... - откровенно не зная, что бы еще такое сказать, Андерсен замялась. - В общем, это... Спасибо.
- Да не за что.
- Спасибо.
Эрика скосила взгляд на Инори, что вдруг подала голос. Скосила и обомлела.
Кимико удалось оттереть все остатки слез и размазанной косметики с лица. А вместе с ними, как оказалось, и следы пережитого потрясения, вызвавшего рыдания. Девушка протягивала актрисе ее потемневший платок и... улыбалась. Восковой бледности лицо, припухшие глаза - и улыбка, точно такая же, как несколько часов назад, в кафе, когда они с Эрикой болтали о совершеннейшей ерунде. На виске у Кимико судорожно дрожала жилка, а на губах...