Владимир Василенко – Не оглядывайся вперед (страница 24)
– С твоей склонностью к аналитическому мышлению, – на предпоследнем курсе сказал Зеленый этим своим нудно-певучим баритоном, – ты, Федор, мог бы стать хорошим тренером.
– Почему тренером? – спросил я.
– Да слышал я, как ты нашему Станиславу подсказывал по ходу дела на последней Спартакиаде. Парень под твоим руководством к шестой попытке полметра прибавил.
– Просто управляемость у человека хорошая. А есть же такие дубы…
– Вот-вот. Я и говорю. Иди-ка ты ко мне в науку.
Наука у Зеленого действительно была. Небольшая сколоченная им бригада преподов-физкультурников вместе с тренерами пасущихся в нашем манеже прыгунов и спринтеров доводила до ума не совсем обычную методику тренировки.
– Подумай, Федор. Оставим тебя на кафедре. Года в три-в четыре ты, с твоей головой, диссертацию сделаешь.
– Зенон Владленович, каких наук?
– Что «каких наук»?.. Педагогических, разумеется. Ну, сдашь теорию физвоспитания дополнительно, я помогу, ничего сложного. Подумай. А мне твоя голова ой как сгодилась бы…
Тут и без того… Шесть лет непрерывной скоростной работы, многоскоков, круговой тренировки, штанги на плечах – все это еще отзывалось в моем теле потерянным раем… А тут эти уговоры…
Сошлись на том, что до весны на полгода я сажусь в библиотеку, собираю все что есть на сегодня по развитию скоростно-силовых качеств и делаю обзор… А там видно будет.
Снова я погрузился в мир мышечных переживаний. «Растение – лист, животное – мышца, человек – мозг»… Мозг в прыжке… Мозг стартующий… Мозг под штангой… Мозг – там, за предельным напряжением, на изнанке мышечной радости, на полплеча впереди соперника в финишном створе…
Обзор мой Зеленому приглянулся. Я там, помимо литературы, изложил кое-какие свои собственные соображения насчет… Ну, это неважно. Короче, предложил он мне выступить с уже набранным его группой материалом на Всесоюзной конференции по студенческому научно-техническому творчеству. Материал не мой, но группе уже «пора прозвучать».
Так ранним апрельским утром я оказался в столице «рiдной» Украины, на совершенно пустом Крещатике.
Василиса все время отставала. Обернувшись, я увидел, как она, стоя в разметанных по Крещатику утренних пыльных лучах, обращается к дворничихе, как та пожимает в ответ плечами, продолжая разметать своею метлой солнечный воздух с Василисою в центре.
– Никогда не поверю, – сказала Василиса, догоняя меня, – чтобы дворник не знал улиц.
К следующему блюстителю городской чистоты обращался уже я, на украинском… Поселили нас в полупустой перед Майскими общаге. Оккупировав комнату, я первым делом достал из сумки проектор, установил слайды и сел повторять доклад. Весь этот устроенный Зеленым из научного мероприятия идиотизм, когда назубок надо знать текст, гипнотизировать аудиторию голосом и артистизмом, короче, делать что угодно, только чтобы диплом мероприятия оказался именно у нас, и утомлял, и подстегивал: я опять соревновался, опять всем, и прежде всего себе самому, что-то доказывал. Там, впереди, опять маячило подобие пьедестала… Поскребшись в дверь, Василиса пробралась в комнату, села на застеленную кровать, наблюдая за тем, как я, уставившись в тусклое изображение на стене, шевелю губами. Сидела тихо, но все равно отвлекало.
– В нашей комнате, – сообщила она, когда я наконец выключил проектор, – шесть человек, а у вас пусто.
«Напьюсь, – почему-то подумал я. – После завтрашнего выступления напьюсь».
Она поднялась и сомнамбулой вышла.
Назавтра я, стоя за трибуной с длиннющей указкой («Указка – в левой! Смотреть в зал!» – Зеленый), излагал артистическим тенором («Громче! Внятней!») конструктивные особенности заменяющих штангу устройств, позволяющих в тренировках спринтерам и прыгунам разгрузить позвоночник («Подчеркнуть: 90% прыгунов страдает травматическим радикулитом!») и, в качестве апофеоза, демонстрировал модель изобретения – рюкзачок с воздушной струей – создающего попутный либо встречный ветер и позволяющего спринтерам преодолевать скоростной барьер («Сразу же по окончании доклада упаковать в сумку и не показывать ни под каким предлогом! Беречь, как зеницу ока!»)…
Когда я замолчал, в зале стояла полная тишина. Такого напора от представителя ВУЗа, до сих пор не выдающегося в плане научно-технического творчества, никто, видно, не ожидал. Указка в левой. Дикция четкая. Ни запинки в изложении десятиминутного текста с «очередями» сложных терминов, неожиданных в данной тематике. О полуфантастической сути изобретений и говорить нечего… В общем, я спускался с трибуны, как бог с Олимпа.
– Ну всё… – уже шептала мне в ухо Василиса. – Теперь меня в моей секции точно зарежут…
Она оказалась права ровно наполовину.
Стояла полноценная южная весна. София сверкала куполами за версту. Осененный крестом, глубоко внизу блестел Днепр, по мосту с берега на берег перебирались голубенькие цепочки вагонов. В Лавре ноги сами несли под уклон по деревянным настилам: на мгновение зависая над святыми мощами, по инерции ты уже оказывался под землей…
– Ты бы хотел… – в глиняной сырости перед низенькой кельей начала пригнувшая голову Василиса и осеклась…
Коротенькие троллейбусы жучками расползались по городу, покрытому молодой, но уже буйной зеленью каштанов.
– Ну, куда: в зоопарк или на метро кататься? – спросила Василиса.
– Портвейн будешь?
– Буду.
Только с полбутылки меня отпустило. Я сидел на подоконнике в общаге и смотрел вниз, на проходившую прямо под нами ночную репетицию Первомайского физкультурного парада. Потом я встал с бутылкой в полный рост и обратился к марширующим с приветственной речью. Девчонки стаскивали меня с окна…
Проводив меня в номер, Василиса, не уходя, наблюдала за моим неторопливым, подробным разоблачением. Уже под одеялом, в одних трусах, я оторвал голову от подушки, встал, оделся, и мы пошли «проветриться». По ходу Василиса поливала мне голову чистой газировкой из автоматов. Сидели на какой-то автобусной станции, было тепло. Возвращались по трамвайным путям, она – по рельсу, я – поддерживая ее за вытянутую руку…
Этого не могло быть, но это было: открытая посреди ночи кафешка и музыка внутри. Обнявшись, мы топтались у эстрады. Ни одного свободного места за столиками, и мы на виду. Мои руки, обхватившие ее, довольно сильно перекрещивались: настолько там было тонко, под ними.
– Знаешь, – посреди танца сказала она, – что мне все это напоминает?
– Что? Что «это»?
– Ну, это все, – она обвела рукой полный люда и одновременно тихий (казалось: только музыка) зал. – Сейчас выйдет поэт и завоет: «А сегодня – мы мотоциклисты…» Помнишь?..
– Все эти, – отозвался я наконец, ощупывая ее спину, – по десять раз подряд: «Любишь?.. Люблю…»
– Согласна, – ответила она не то на мои слова, не то на действия.
– Самое лучшее, что там есть, в этом фильме, – продолжил я, – это предложение говорить друг другу только правду.
– «Правду говорить легко и приятно»… – подняла она на меня глаза…
Ее предсказание сбылось наполовину: прокатили и ее, и меня. Никакого диплома лауреата… Только – Василиса в соседнем с моим кресле разбегающегося, поднимающегося «Ан-24»…
***
– Я, Зенон Владленович, на роль трибуна, видно, не подхожу, – заключил я свой горестный рассказ. – И вообще все это не мое…
– Кто же тогда подходит, если ты не подходишь… Нет, тут другое, я чувствую. Тут их задело. Тут их задело… Ты эти свои похоронные настроения оставь, пожалуйста. Если б я не слышал, как ты докладываешься… «Не мое»… А что твое? Учителем в сельскую местность? Ну, хорошо, не в сельскую…
– Ты, Федор, – подхватил Потрошков, главный помощник Зеленого, – теперь битый, а за одного битого, сам знаешь…
Мы вышли с Потрошковым на воздух.
– Через годик-полтора мне на этом материале защищаться, – продолжил Потрошков, – так что давай-ка мы с тобой присядем, и ты подробно изложишь, как все прошло, какие вопросы задавали и все такое…
Я изложил.
– Значит, полная тишина и ни одного вопроса?.. Да, материал еще тот… Ты понимаешь, что это мой материал?
– А чей же еще? – быстро ответил я, успокаивая.
– Нет, ты не понял, ты здесь вообще ни при чем. Это материал мой, а не Владленовича.
– Так он же уже давно защищенный, – удивился я.
– Ты производишь приятное впечатление, – сказал Потрошков. – На людей. Материал такой, что надо сразу определяться, где чье. В науке главное – приоритет. Всё рано или поздно откроют, важно – кто именно. Да, Владленович доцент, мой руководитель… Но почему так должно быть всегда? Ну, сам подумай…
Странный этот разговор, в общем-то ни о чем, по крайней мере, впрямую меня не касавшийся, оставил у меня двойственное впечатление. С одной стороны, льстило внимание ко мне еще одного препода, с другой – я достаточно ясно осознал беспокоящий Потрошкова момент, сводившийся к тому, кто же с этим полученным материалом будет править окончательный бал в своей докторской. Приоритет Зеленого во всем этом деле, прежде всего в идейном и организаторском плане, был для меня бесспорен, но я также осознавал и определенную правоту Потрошкова, более кого бы то ни было причастного к реализации всех этих идей, к доведению изобретений до ума, к их испытанию и внедрению в тренировочный процесс…
Поразмышляв над ситуацией, я решил ни во что не вмешиваться, всех слушать, со всеми соглашаться и думать, главным образом, о само́м деле, о доходившем на плите пироге, а не о его назревавшей дележке. Тайно льстило понимание того, что, пожелай я – заварилась бы каша. Но вызывавшая у меня самоуважение моя позиция невмешательства была прочна.