Владимир В. Кривоногов – Путь кочевника (страница 2)

Кан постучал пустой бутылочкой по полной (как делала его мама), пробормотав:

– Готово.

После вытащил тонкий нож и сел бриться. Ручей приятно холодил кожу, а теплая смесь делала ее скользкой. Расправившись со щетиной, Кан еще раз ополоснул лицо, вымыл голову, слил густой отвар в пустую бутылочку и закупорил ее деревянной пробкой. Затем он убрал ее в ношу, к остальным принадлежностям, и продолжил свой путь.

Он шел вдоль ручья, пока тот не исчез в расщелине. Через пару часов показалась развилка. Колеи уходили вправо. Левое ущелье выглядело заброшенным и безжизненным. Кусты здесь росли буйно, а почва под ногами не ведала колес ни одной повозки странников.

А что, если именно эта дорога выведет тебя из лабиринта?

Эта мысль возникала каждый раз, когда приходилось выбирать. Хоть Кан и не верил, что из лабиринта есть выход, при виде развилки внутри что-то взволнованно подскакивало и медленно опадало, словно перышко в безветренную ночь.

Кан знал, какую дорогу он выберет еще до того, как задумался о наличии этого самого выбора.

С минуту он стоял, глядя на заброшенное ущелье, а затем повернул вправо.

Солнце еще не опустилось в неведомые пучины, уступив место тьме, а странник уже искал место для привала. Он слишком устал после бессонной ночи. Лямки натирали сильнее обычного. К вечеру ноша казалась слишком тяжелой, чтобы можно было идти еще. Наконец, Кан остановился, развел костерок из веток, найденных на дороге, поужинал мясом и чаем, и лег спать, не снимая лямок.

Глава 3

Кан шел три дня без остановок на охоту или сбор припасов. Копченое мясо подходило к концу, нужно было добыть еще. А потому почти весь четвертый день он провел на одном месте. Стены лабиринта здесь разошлись далеко в стороны, стали пологими, сыпучими и покрытыми густой растительностью. Дорога расширилась, но колеи от повозок шли строго по центру. Высокие деревья тянулись ветвями, листвой и колючими иголками к небу. Их стволы важно раскачивались на ветру, кроны шумели, шептались и иногда покряхтывали. Вездесущий кустарник здесь выглядел жалким. Он лепился к склонам лабиринта, успевал набраться сил от солнца до обеда, а потом, когда светило перемещалось на запад, уходил в тень деревьев.

В лесу шумел не только ветер. То и дело вспархивали стайки мелких птиц, истошно вопила крупная дичь, скачущая по земле. Время от времени вскрикивала белка, отпугивая невидимых врагов. Лес гудел на рассвете. Жизнь кипела, запасалась энергией на день вперед.

Кан ждал. Он затаился в убежище, спрятался за ношу, прикрытую сосновыми ветками. Еще до восхода он расставил силки. Осталось дождаться, когда в них забредут бдительные куропатки, почуяв приманку, или величавые косачи. Кан надеялся, что будут и те, и другие.

Лесной гул стихал, делался упорядоченным, понятным человеческому слуху. Из него пропадал сумбур первых рассветных часов.

Кан прислонился спиной к колесу ноши, откинул голову назад. Он не любил охоту, ведь она отнимала время, заставляла сидеть на месте. Он воспринимал ее как неприятную необходимость. Всякий раз на охоте Кан скучал. Час за часом приходилось ждать, напряженно вслушиваясь в тишину, вдруг донесется неуверенная поступь косули или тяжелые шаги лося. Либо, как сейчас, сидеть в убежище в ожидании свиста рассекаемого воздуха и звонкого щелчка – так срабатывала ловушка.

Он мог бы выследить зверя, если бы не ноша. Кан рассеянно погладил лямку.

Что, если их снять?

Мысль еще не закончила формироваться в его сознании, а по спине уже скатился ледяной вал, заставив выпрямиться и сжать зубы.

– Ненадолго, – тут же принялся оправдываться Кан, – просто, чтобы найти еду, а не ждать, когда она сама найдет тебя.

Ты же знаешь, что тогда будет.

Кан хорошо это знал.

Много лет назад, когда он только начал странствовать в одиночестве, Кан зашел в длинный и высокий каньон со стенами песочного цвета. Здесь не было ничего. Ни воды, ни еды, ни единого живого существа, по крайней мере такого, которое он бы узнал и готов был съесть. Кан испугался, хотел повернуть назад, но законы странников категорически запрещали возвращаться. Он должен был идти вперед. Всегда только вперед.

И Кан пошел. Но на каждой развилке, какой-бы узкой и нехоженой она не выглядела, он поворачивал в ту сторону, которая, как ему казалось, вела назад, в его привычный мир. На третий день без еды он отчаялся. Кан был молод и полон сил, но даже он не смог бы долго продержаться без пищи.

Завидев впереди жалкую растительность, он бросился туда, таща за собой отяжелевшую ношу. За поворотом Кан спугнул большую, угрюмую птицу. Он мог бы подобраться к ней, если бы не повозка, которую всегда приходилось тянуть за собой. Тогда Кан сделал то, на что ни один странник в здравом уме не отважился бы. Он стянул сначала одну лямку, затем другую. (Мозолистые уплотнения на плечах от постоянного ношения лямок приятно заныли.) Осторожно положил их у ноши, и покрался туда, где сидела птица. Кан держал в руках лук, но цель была слишком далекой, казалась недосягаемой, а он так боялся спугнуть ее грохотом колес или случайным скрипом поклажи. Кан даже забыл о голоде. Его желудок лишь изредка сводило судорогой, но Кан отмахивался от нее.

Он преодолел не больше пяти шагов, когда нечто невидимое дернуло его за пояс. Кан остановился, ощутил странную пустоту внутри. Ему вдруг почудилось, что за спиной кто-то есть, кто-то огромный и страшный. Он следит за ним, злобно скалясь, заносит когтистую лапу, целит в затылок…

Кан обернулся.

На лбу выступила испарина. Перед ним одиноко стояла повозка с жалкими пожитками еще молодого странника. Она магнитом тянула назад.

В глазах потемнело, стало тяжело дышать. Кан почувствовал, как руки ходят ходуном, а ноги превратились в мягкую глину. Он бросил короткий, жалобный взгляд на птицу вдалеке, и кинулся бегом к своей повозке.

С того дня Кан не снимал лямок, даже когда спал. Хотя бывали и исключения.

Тонкий свист и щелчок спугнули стайку птиц. Они взмыли над деревьями, немного покружили и вернулись на место. Кан неторопливо встал, хотя внутри все кипело от нетерпения, и отправился проверять силки. Там его ждала упитанная куропатка.

Стены лабиринта скоро снова сошлись, сузив дорогу до двадцати шагов. Кан старался нагнать потерянное на охоте и разделке птицы время. Тушка куропатки уже несколько часов мариновалась в соляном растворе, бултыхаясь в глиняном горшке в передней части ноши.

Как и всегда, Кан уставился себе под ноги. Его взгляд был пустым, отрешенным. Однако нечто необычное заставило его вздрогнуть, прийти в себя. Это был отдаленный стон, принесенный порывом ветра. Стонал человек. Кан знал это наверняка.

Он уже месяц не встречал ни одной живой души. Пока он шел в тишине и одиночестве, Кан как-бы и сам переставал быть человеком, сливался с лабиринтом, становился им. Он – словно камешек, нагретый на солнце, перекатывался с места на место, не переставая быть частью дороги. Поначалу Кану нравилось это ощущение, но со временем оно стало угнетать. Ему хотелось видеть людей, знать, что и он еще остается одним из них. И чем дольше Кан был один, тем сильнее ощущал себя покинутым. Только слияние с лабиринтом помогало не сойти с ума, но это слияние доставляло мало удовольствия.

Заслышав далекий стон, Кан напрягся. Рука сама легла на рукоять ножа, хотя это было бессмысленно. Он понимал, что так не может стонать сильный, здоровый мужчина. А значит, кто-то угодил в лапы зверя или еще хуже – в руки дикарей. Если дикари до сих пор там, Кану потребуется вся его сила и расчетливость, чтобы одолеть их. Однако дикарей он не встречал много лет. Иногда ему казалось, что они и вовсе все вымерли. Да и не было на стенах лабиринта характерных для них разнокалиберных выемок, служивших лестницами.

Кан простоял не дольше минуты. Он и не думал залечь в кустах и дождаться, пока стоны стихнут. Он просчитывал, какие опасности могут таиться за поворотом.

Поправив охотничий нож на ремне, Кан уверенно пошел на звуки.

У стены, в тени густых кустов лежал старик. Лицо его обезобразила невыносимая боль, а руки ходили ходуном, кидаясь к коленям и тут же к горлу или к голове. Ноги старика были скрючены судорогой. Из-под оборванных штанин выглядывали лодыжки, покрытые язвами. Голеностопы ужасно распухли, покрылись бугристыми шишками. Кожа на них сделалась тонкой, белёсой. Лицо старика почти полностью исчезло под седой щетиной, а голова оставалась лысой, загорелой и чуть блестящей. Веки плотно, до глубоких морщин вокруг глаз, были сомкнуты. Старик раскачивался из стороны в сторону, сгибался пополам и разгибался снова. Боль была нестерпимой, но он лишь стонал, сдерживая рвущиеся наружу крики.

Кан оторопело глядел на старика несколько секунд, затем торопливо порылся в припасах, что вез в повозке, достал бутыль с зеленоватой жидкостью и быстрыми шагами подошел к нему. Завидев его, старик отшатнулся, прикрыл голову рукой, но тут же забыл про опасность – новая судорога скрутила ноги.

– Пей, – Кан приставил к губам открытую бутыль, наклонил, и заставил старика сделать большой глоток. – Хорошо. Теперь еще и будет легче.

На мгновение старик замер, ощутив знакомый вкус настоя. Затем жадно припал к бутылке, но Кан вовремя оторвал ее от губ старика.