Владимир Успенский – Поход без привала (страница 64)

И еще обратил Павел Алексеевич внимание на обувь. Все медики, даже сам Новоселов, — в старых, разбитых, разбрюзгших от сырости валенках. А на улице почти нет снега. Топают люди в зимней обуви по лужам, по грязи. Во всей группе это сейчас проблема номер один. Мужчины так-сяк. Перемучаются, разыщут что-нибудь, раздобудут трофеи. В крайнем случае отпросится боец у командира, сходит на «железку», убьет фрица в крепких, подкованных сапогах. А женщины и девушки — что они сделают?! Вон одна лапти обула, накрутила вместо онучей черные солдатские обмотки. У другой, вероятно, совсем ничего нет. Деревянная подошва и какие-то тряпочки, скрепленные медной проволокой. Идет девушка осторожно, огибая лужу, подернутую тонким ледком. Ох, не видеть бы все это — душа не болела бы!

— Рассказывайте, ругайте начальство, — сказал Белов врачу, когда отправились они к Новоселову пообедать. Тот плечами пожал:

— Рассказывать нечего, сами все видите. И ругать некого. Сейчас легче стало, чем в январе или феврале. Вполне справляемся. Питание хоть и не ахти какое, но регулярное, два раза в день. Правда, только для раненых. Медперсонал, женщины — а у нас их семьдесят человек, — на подножном корму, как выражаются кавалеристы. С трудностями, товарищ генерал, боремся в меру сил, и толковать о них нечего. Другая беда надвигается. Вместе с теплом появился сыпной тиф. Я уже докладывал начальнику санитарного управления.

— Знаю. И нас не обошла чаша сия — Юрий Дмитриевич Милославский слег. Чуть окрепнет — эвакуируем.

— В нашем районе зарегистрированы двадцать шесть очагов. Больных изолируем, но это не выход из положения, товарищ генерал. На освобожденной территории скученность, жители сбились по несколько семей в уцелевших домах. Тут же и наши бойцы. Голод, грязь, вошь. Люди не моются месяцами.

— Три бани, — сказал Белов. — Всего три общественные бани: в Дорогобуже, Хватовом Заводе и Алексино. Кое-где в деревнях баньки по-черному, через них дивизии не пропустишь.

— У нас есть саперы, есть плотники. Войска можно вывести из населенных пунктов в леса, в землянки, построить там бани, наладить стирку. И вообще начать решительный поход за чистоту.

— Войска выполняют боевые задачи.

— Эпидемия тифа может оказаться страшней, чем фашисты. Пойдет косить всех без разбора.

— Представляю, что это такое. На себе испытал когда-то. Ваши предложения мы, безусловно, учтем. А сейчас соберите медперсонал, хочу побеседовать с врачами и сестрами.

Минут через двадцать в избе стало тесно. Разговаривая с женщинами, Павел Алексеевич приглядывался к ним. Отвечали они бойко, с юмором, хотя вид у всех усталый, измученный. Старые платья и гимнастерки расползались от ветхости.

— Скажите, товарищи, — обратился ко всем сразу Белов. — В чем вы нуждаетесь в первую очередь?

Женщины, вероятно, отвыкли от подобных вопросов. Переглядывались недоуменно. Потом раздалось несколько голосов:

— В медикаментах.

— Медикаменты нужны, перевязочный материал.

— Хирургические инструменты! — крикнула от окна рыжеволосая женщина в облезлой меховой телогрейке поверх гимнастерки.

— Это мне известно, — сказал Белов. — Сделаю все, что смогу. Но я хочу знать, в чем особенно нуждаетесь вы сами? Каждая из вас лично?

Женщины молчали. Им требовалось многое. Им надоело шлепать в валенках по лужам, наматывать сопревшие портянки, надоело жить впроголодь, спать на голых досках, штопать свое изношенное тряпье. Но они знали, что здесь, в тылу врага, нет вещевых и продовольственных складов, а генерал — еще не бог.

— Я не обещаю выполнить все просьбы, — сказал Павел Алексеевич, понявший их состояние, — Требуйте только то, без чего нельзя обойтись.

— Чулки! — со вздохом вырвалось у одной из женщин.

— Что-о-о? — повернулся к ней Белов.

— Очень трудно без чулок! — поддержали ее другие медички. — Обувь тяжелая, разношенная, ноги натираем. А в ботинках еще хуже будет. И некрасиво на босу ногу.

Павел Алексеевич вопросительно посмотрел на Новоселова. Тот кивнул, улыбнувшись:

— Надоели они мне чулками своими.

— Я постараюсь, — произнес Белов не совсем уверенно. Он был несколько обескуражен этой просьбой, но ничего не поделаешь — сам затеял разговор…

Темнело, когда генерал отправился дальше. Во главе небольшого отряда всадников Белов ехал по грязной дороге навстречу сырому теплому ветру. И вдруг расхохотался так весело и так неожиданно, что адъютант даже коня хлестнул — рванулся, словно на помощь.

— Слушай, Михайлов, — сквозь смех сказал Павел Алексеевич. — Ты представь себе физиономии снабженцев там, в штабе фронта! Они ведь нас наполовину похоронили. Безнадежными нас считают. А тут — радиограмма: генерал Белов требует немедленно выслать сто пар женских чулок! Каково, а?

Адъютант вежливо улыбнулся. Снабженцев из штаба фронта он не знал, и представить их лица ему было трудно. А Павел Алексеевич, насмеявшись в свое удовольствие, произнес серьезно:

— Запиши. Запросить сто комплектов женского обмундирования. И напоминай, пока не пришлют. Они там думают, что только боеприпасы важны… Это первое. А второе — представить военврача Новоселова к награждению орденом Красного Знамени…

С большака свернули на узкую дорогу, ведущую в глубь дремучего леса, к посадочной площадке. Много потрудились тут бойцы, прорубая просеку среди старых, могучих стволов. Кроны деревьев сплетались над головой настолько густо, что весна еще не вытеснила под их навесом остатки зимы: от больших грязных сугробов веяло промозглым холодом.

Нагнали санный обоз — гужевая транспортная рота направлялась за грузами. В головных санях, подняв воротник полушубка, дремал подполковник Грибов. Спрыгнув с коня, Павел Алексеевич сел рядом с начальником тыла, поинтересовался:

— Не пора ли на колеса переходить?

— Колесо пока вязнет. Полозом хоть и трудно стало, но надежней. В лесу дорога — лед со снегом. Видите, как тащимся? Запоздать можем.

— Сегодня что обещают?

— В основном противотанковые мины, — ответил Грибов, подвигаясь и уступая генералу теплое, нагретое место на разостланном тулупе. — Сапоги должны выгрузить. Кроме того — рота противотанковых ружей. Ее принимает представитель воздушно-десантного корпуса. А всего — тридцать шесть самолето-вылетов.

Миновав контрольно-пропускной пост, Белов и Грибов подъехали к дому среди сосен на краю ровной поляны. Начальник обслуживающей команды доложил: к приему самолетов все готово.

— Сигнал?

— Четыре печки по углам квадрата.

— Техника на грани фантастики, — улыбнулся Белов, слышавший о нововведении аэродромщиков. Раньше сигналы для самолетов выкладывали кострами. Но попробуй быстро развести костер на снегу, на мокрой земле, быстро погасить его при появлении в воздухе немцев, а потом снова разжечь! И так — не один раз. Стали разводить костры в ямках, закрывая их, когда нужно, щитами. Были и другие приспособления. Венцом аэродромного изобретательства явилась круглая железная печка, вроде тех, какие устанавливали в вагонах-теплушках. Угли в печке раскалялись ярко и давали достаточно света. Кроме того, печки можно было переносить с места на место, изменяя условные сигналы.

Вот и теперь: едва послышался низкий ровный гул транспортных самолетов, дежурные бойцы открыли крышки заранее разожженных печек. Но поторопились. В размеренный гул тяжелых машин вплелся вдруг высокий прерывистый звук. Белов определил — идут ночные немецкие истребители.

Быстро захлопнулись крышки печей, исчезла световая фигура. Над лесом взметнулась одинокая красная ракета. Сигнал летчикам: в воздухе противник, подождите.

Фашисты сделали два круга и наугад сбросили мелкие бомбы. Несколько штук попало на поляну. К месту разрывов побежали бойцы с лопатами — заравнивать воронки.

— Ой, горе мое! — по-бабьи жаловался Грибову начальник аэродромной команды. — Опять не дадут сесть нашим машинам. Покрутятся наши и улетят. А я опять в ответе, не обеспечил…

Он оказался прав, этот начальник с женским плаксивым голосом. Немцы патрулировали в воздухе почти всю ночь. На площадке рискнули приземлиться лишь один «Дуглас» и легкий У-2. Несколько кораблей сбросили груз на парашютах или просто в мешках и кулях. Чтобы найти и собрать их, бойцы аэродромной команды отправились на рассвете прочесывать лес.

Эта ночь была не самая неудачная — выпадали и хуже. Ясно одно — фашисты засекли посадочную площадку и использовать ее не позволят. Надо поддерживать на ней жизнь, вводить гитлеровцев в заблуждение, а самолеты принимать на другом аэродроме, который оборудовался в тридцати километрах южнее. И без промедления следует начать подготовку еще двух резервных посадочных площадок.

Обсудив с Грибовым этот вопрос, Павел Алексеевич поспал несколько часов в аэродромной избушке. Когда пришло время, Михайлов разбудил его: завтракать и читать почту. От жены и детей на этот раз ничего не было. Как-то они там, в Шуе?! Волнуются, наверно, где затерялся отец?! Скоро год, как он не видел Наташу и Галю. Только во сне: загорелые, счастливые — на берегу моря. А порой так звонко, так явственно слышатся их голоса…

Белов напрягся, чтобы отрешиться от теплых, расслабляющих мыслей.

Что там еще? Ага, большое письмо от полковника Грецова. Интересно. Осуществилась давняя мечта Михаила Дмитриевича перейти на преподавательскую работу. Он теперь начальник курсов в Подольске, готовит лейтенантов. Но фронтовых друзей не забывает. Чем порадует он в этот раз?