Владимир Успенский – Поход без привала (страница 24)

Бомбы взметывали кипящие фонтаны воды, сыпались, на дома и сады, на покинутые баржи и лодки. Но немцы опоздали: конники уже ушли из Большой Лепетихи.

На восточном берегу Днепра занимали оборону стрелковые части. А кавалерийский корпус впервые с начала войны отводился на отдых.

Преследуя отступавшие советские войска, гитлеровцы сумели в нескольких местах форсировать реку. Под Каховкой фашистов сразу же удалось отбросить, плацдарм был ликвидирован. Но возле Днепропетровска, на важнейшем направлении, немцы закрепились на левом берегу, подтянули крупные силы. Бои там не затихали. Советская пехота атаковала раз за разом, но откатывалась под ураганным огнем, неся очень большие потери.

Дошло до того, что один стрелковый батальон повел в атаку сам командующий Южным фронтом генерал армии Тюленев. Хотел, как в молодости, как в Первой Конной, зажечь бойцов личным примером. Но в самом начале атаки был ранен, его унесли с поля боя. А батальон залег на голом месте и был уничтожен минами, снарядами и многослойным пулеметным огнем.

Вместо Тюленева командовать Южным фронтом назначен был генерал-лейтенант Рябышев. Эта новость не обрадовала Павла Алексеевича. Полтора десятилетия прошло с той поры, когда он, молодой командир полка, увез у комбрига жену. Но как знать, не таит ли Дмитрий Иванович обиду до сей поры, не отразится ли это на служебных взаимоотношениях?! Хуже нет, когда к важным делам примешивается что-то субъективное, личное.

Павел Алексеевич как раз собирался подать командующему рапорт с просьбой послать в Шую красноармейца, чтобы отвез семье денежный аттестат, личные вещи, небольшую посылку… При Тюленеве не успел, теперь самолюбие не позволит.

На первый вызов к новому командующему шел настороженный, заранее приготовившийся к отпору. Но Дмитрий Иванович встретил его спокойно, по-деловому. Сказал, что слышал о корпусе Белова много лестного. Расспросил, в чем корпус нуждается, прибывает ли пополнение, откуда поступает конский состав.

Напряженность растаяла. Павел Алексеевич, скрывая любопытство, исподволь разглядывал Рябышева. Да, постарел бывший красавец комбриг, стал солидный, осанистый. Только волосы, как прежде, густые, ершистые. В руках у Дмитрия Ивановича трубка с изогнутым чубуком. То повертит ее, то в рот сунет. Раньше, кажется, не курил он трубку. А может, забылось — ведь столько времени пролетело.

Речь шла все о том же — о вражеском плацдарме возле Днепропетровска. Необходимо вскрыть этот нарыв, но как? Сил во фронте мало. Возможно, Ставка разрешит использовать войска резервной армии, однако она еще в стадии формирования. Разумеется, штурмовать заранее подготовленную оборону противника — задача не для кавалеристов. И все же Белову надо готовиться к этому. Корпусу будут приданы сильная артиллерия, танки, бомбардировщики.

— Я понимаю важность операции, — хмуро сказал Павел Алексеевич. — Но корпус мы загубим, потеряем лучшие кадры.

— Только в крайнем случае. Кавалеристов введем лишь в самом крайнем случае, — заверил Рябышев.

Когда остались в кабинете вдвоем, Дмитрий Иванович, вертя в руках трубку, спросил:

— Как семья, Павел Алексеевич? Успела выехать?

Белов не ждал, что Рябышев заговорит об этом. Ответил с излишней поспешностью:

— Едва выбрались из Одессы. Все бросили там. — Помолчал, хмурясь, и произнес решительно: — Вот что, Дмитрий Иванович, не хотел просить, а приходится… Надо к семье бойца послать. Вещи отвезти, аттестат… Без гроша они.

— О чем речь! — Рябышев смотрел в окно: что-то, казалось, очень интересовало его там. Говорил невнятно, мешала трубка в зубах. — Давайте бумагу, я немедленно подпишу.

Павел Алексеевич тут же, в кабинете, написал рапорт.

Закончив дела, генералы расстались как давние хорошие знакомые. И все же не было у Павла Алексеевича ясности на душе. Сам удивлялся. Неужели это ревность, которую не смогли заглушить ни годы, ни война?

Надо взять себя в руки и отринуть все это. О Рябышеве думать спокойно и объективно, только как о начальнике, как о командующем фронтом.

А кого послать в Шую, к семье? Бобылева?

Еще до войны, весной, явился к Белову с каким-то поручением молодой боец. Подскакал галопом, метрах в ста спрыгнул с коня — и бегом к генералу. Доложил четко, весело. Павел Алексеевич даже улыбнулся, глядя на него. Нос курносый, глаза серые, озорные.

Заговорил с ним. И обрадовался, узнав, что красноармеец — земляк, из Иваново-Вознесенска. Бывал в Шуе, даже улица, на которой вырос Белов, знакома ему.

Потом несколько раз видел Бобылева мельком, всегда испытывая приятное чувство. Его и надо отправить. Стремительный, расторопный, напористый — наверняка доберется до дома.

— Михайлов, ты Бобылева помнишь?

— Он в эскадроне связи.

— Вызови.

Боец словно за углом ждал — прибыл через пять минут. Остановился, чуть запыхавшись, вскинул руку к пилотке.

— Быстро, — одобрил Павел Алексеевич.

— А я, товарищ генерал, пешком ходить не умею. Аллюр три креста!

— Это как раз то, что нужно, — кивнул Белов. Вручил красноармейцу документы, деньги, посылку. А Михайлову сказал — Когда Бобылев вернется, перевести его в комендантский эскадрон. Пусть командует отделением.

— В пятой дивизии непорядок, — доложил начальник штаба. — Дуэль затеяли.

Грецов назвал фамилии, хорошо знакомые Белову, Один — командир эскадрона, другой — артиллерист. Молодые, смелые товарищи, в боях показали себя орлами.

— Черт возьми! Из-за женщины?

— Точно. Медички там как на подбор.

— Баранов где?

— Генерал Баранов с температурой лежит, простудился.

— А эти, дуэлянты?

— Развели их, оружие отобрали.

— Стрелялись?

— Нет, на шашках.

— Истинные кавалеристы! — усмехнулся Белов. — Ну, покажу я этим благородным рыцарям донжуанство на фронте! Пусть к двадцати ноль-ноль соберут в штабе дивизии комсостав.

Велел седлать Победителя. По дороге обдумывал, как говорить с людьми. Наказывать-то рука не поднимется. Измотались конники за два месяца в боях и походах. Палило их солнце, мокли они под дождями. Падали рядом товарищи, обливаясь кровью. И вдруг — отдых, разрядка, никакого напряжения. Вот и потерял кое-кто правильные ориентиры.

Генерал стремительно вошел в просторную горницу — прозвенели в тишине шпоры. Командиры стояли навытяжку возле стен. Белов не поздоровался, не предложил сесть. Медленно обвел взглядом знакомые лица, сказал резко:

— Умереть в бою — слава! Умереть в драке — позор! Дуэлянтам — домашний арест до конца отдыха. Всех женщин из дивизии отправить в распоряжение начальника санслужбы фронта. Не умеете ценить — обходитесь без них! — Помолчал, заговорил тише, с укором — Ваша кавалерийская дивизия имени Блинова — одна из старейших, одна из самых прославленных в Красной Армии. Сколько подвигов совершено под ее Знаменем! А вы? Заболел комдив — и порядок насмарку? Стыдно за вас! Стыдно!

Командиры стояли потупившись. У многих пылали щеки. Генерал повернулся. Вновь звякнули в тишине шпоры.

Сел на Победителя, поскакал по дороге навстречу вечерней прохладе, тянувшей с полей. Ветер приятно освежал горевшее лицо. Сам, оказывается, переволновался, пока произносил хлесткую речь.

Главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Буденный прислал за Беловым самолет. Павел Алексеевич знал, почему вызывают: был предварительный разговор со штабом Главкома. Резервная армия стала теперь 6-й армией и привлечена к боевым действиям. Белову предлагали возглавить ее.

Это большая честь. Однако Павел Алексеевич от назначения решил отказаться. Оставшись в своем корпусе, он принесет больше пользы, чем командуя армией. Нет, он не принадлежал к числу «оголтелых» кавалеристов, которые до сих пор продолжали считать, что конница была и остается важнейшим родом войск. Он любил кавалерию не меньше «оголтелых», но это не мешало ему понимать, что лошадь в современной войне все больше отходит на задний план, она не способна конкурировать с танками и самолетами.

Конечно, конница и теперь воюет неплохо, не уступая пехоте. Но, пожалуй, главным образом потому, что у пехоты мало машин, она топает на своих ногах. А у кавалериста — четыре добавочные.

Закалившийся в боях корпус превратился в слаженный, легко управляемый организм. Павел Алексеевич так и воспринимал его как огромное живое существо. Белову казалось, что незримые нити, словно бы нервы, связывают его со всеми частями и подразделениями, он чувствовал пульс полков и эскадронов. Позади, возможно, осталось самое трудное — психическая ломка, вызванная неудачным началом войны. Бойцы и командиры поняли, что могут успешно бить противника — этого как раз недоставало в других соединениях, переживших трагедию беспорядочного отступления. А беловцы ни разу не отходили без приказа, не потерпели ни одного поражения, хотя сами порядочно насолили фашистам. Новички, прибывшие с пополнением, быстро перенимали опыт ветеранов, проникались верой в свои силы и презрением к врагу.

С таким корпусом воевать было надежней, лучше, чем с новой армией. Да и не только это…

Павел Алексеевич опасался, что хорошо отлаженный организм, созданный долгим трудом, может оказаться в руках военного ремесленника, человека равнодушного и бесталанного. Сейчас, в трудные дни, одна неподготовленная, необдуманная операция может загубить, обескровить корпус — любимое детище Белова. Лучше уж он обойдется без высокого поста.