Владимир Туболев – Одиночный полёт (страница 33)

— Максимальная скорость у "Ла-5" шестьсот сорок восемь километров, а у "Ме-109" — шестьсот пятьдесят. Как видишь, разница незначительная. Но все дело в том, что разница эта незначительна только на первый взгляд. Максимальную скорость "мессершмитт" развивает только на высоте семи тысяч метров. "Ла-5" на высоте шести тысяч. До высоты шести тысяч "Jla-5" имеет полное преимущество в скороподъемности, во времени виража, в вертикальном маневре. Высоту пять тысяч метров он набирает за четыре минуты сорок пять секунд, а "Ме-109" — за пять минут двадцать секунд. Время виража у "Ла-5" восемнадцать с половиной секунд, а у "Ме-109" — двадцать три. Но стоит обоим оказаться на высоте восьми — восьми с половиной тысяч метров, как положение резко меняется. Скорость обоих истребителей падает, но у "Ла-5" она падает раза в два, а то и в три стремительнее. Снижается маневренность. Машина начинает рыскать по курсу, теряет поперечную устойчивость. Ты этого не учел и позволил себя затащить на семь тысяч метров, правда, ненадолго, но позволил. А ведь от тебя зависело лезть туда, где ты, по существу, беспомощен, или нет. Так что, если в будущем захочешь пойти на таран, учти это, Тесленко приподнялся и сел.

— Как вы сказали? — спросил он.

Грабарь повторил.

— Значит, таранить его все-таки можно?

— Можно.

Грабарь посмотрел вдоль барака, туда, где на нарах лежал Земцов.

— Но не нужно. — Он повернулся к Тесленко. — Гляди сюда!

Снова в полутьме над нарами летали две соломинки. Повторялся все тот же бой. Все было, как и раньше. Лишь трижды соломинка — "Ла-5" сделала на первый взгляд незначительный маневр. И в результате неизменно оказывалась в хвосте у немца.

Тесленко вопросительно взглянул на капитана. Тот кивнул.

— То же будет и на больших высотах. Надо быть только очень внимательным и ни в коем случае не дергать машину, даже если кажется, что положение безнадежиое. Этот маневр всегда даст выигрыш в полторы-две секунды. Но надо неотступно следить за немцем, когда он оторвется и уйдет на высоту, потому что на пикировании он может догнать.

Все это сержант должен был знать еще с училища, но капитан не стал его упрекать, понимая, как трудно было Тесленко трезво оценивать обстановку, когда он оказался перед вооруженным противником на беззащитном самолете.

— Теперь о "фокке-вульфе", — сказал он. — Возможно, нам и с ним придется встретиться. Так вот, скорость тот имеет небольшую — шестьсот километров. Машина это тяжелая и неповоротливая — вираж занимает почти двадцать четыре секунды, а время подъема на высоту пяти тысяч — почти семь минут. Но обольщаться этим нельзя. Если "мессершмитт" имеет одну пушку и один пулемет, то "фокке-вульф" — четыре пушки и два пулемета. Это значит, что стоит попасть к нему в прицел хоть на секунду, и он сделает из тебя решето.

— Но ведь…

— Нам важно продержаться, выиграть время, — перебил капитан. — Не дать себя убить.

— Для чего?

— Для продолжения войны. С пленом война для солдата не кончается. Она кончается только со смертью. А нам еще нужно вырваться отсюда. Тесленко быстро взглянул на него, но ничего не спросил.

— Покажите еще раз! — хмуро сказал он. Он выдернул из-под себя пучок соломы и протянул капитану. — Только помедленней…

3

Капитан должен был вылететь в девять утра. За ним пришел эсэсовец, угрюмый и настолько высокий, что даже капитан, рост которого был метр восемьдесят три, казался рядом с ним подростком.

— До свидания, — сказал Грабарь сержанту. — Следит за полетом.

Тесленко кивнул.

Эсэсовец вывел капитана за колючую проволоку, и они пошли к дубовой рощице. Грабарь внимательно смотрел по сторонам. Колючая проволока. Вышки. Часовые и черные стволы пулеметов. Рощица была маленькая и просвечивала насквозь. За ней начиналось поле, но между рощицей и полем проходил еще ряд проволоки, которая окружала всю территорию лагеря и аэродрома.

Возле рощицы стояло одиннадцать советских истребителей "Ла-5". Они находились в открытых капонирах, только последняя машина стояла на поверхности — капонир еще не успели вырыть. Эсэсовец подвел Грабаря к предпоследней машине.

На фюзеляже истребителя, на котором ему предстояло лететь, стояла цифра "30". Звезды на плоскостях не были закрашены — видимо, чтобы немецкие летчики чувствовали перед собой настоящего противника.

Возле самолетов находился начальник охраны лагеря обер-лейтенант Бергер и несколько механиков. Бергер взглянул на часы и крикнул:

— Шнель!

Грабарь поднялся на крыло и перекинул ногу в кабину. На сиденье вместо парашюта был брошен твердый, как фанера, войлок.

Капитан не волновался. Правда, пока шел, какой-то неприятный холодок подкатывался к сердцу. Но в кабине он был в привычной обстановке, на рабочем месте. Он знал, что его ожидает, знал, с кем имеет дело и на что может рассчитывать.

В кабину упал брошенный снаружи шлемофон. Грабарь натянул его и включился в бортовую сеть. Ноги стали на педали. Пальцы привычно обхватили ручку управления. Грабарь невольно потянулся к гашетке и усмехнулся: уж что-что, а это немцы не забыли…

Он закрыл фонарь, сдвинул сектор газа и включил зажигание. Самолет вздрогнул, ожил. Грабарь почувствовал, как сильно он рвется с места.

Бергер махнул рукой, капитан прибавил газ и отпустил тормоза. Машина побежала по полю, подпрыгивая на неровностях.

В начало взлетной полосы капитан остановился и посмотрел вверх. Немца пока не было видно.

— Форвертс! — услышал он вдруг, оглянулся и потом уже понял, что голос идет из наушников.

— Ну, мне торопиться некуда, — сказал он себе, приглядываясь к полосе.

Самолет нетерпеливо подрагивал, но капитан ждал. Наконец он увидел идущий сзади самолет. Сигарообразное тело, короткие крылья — "фокке-вульф".

— Тем лучше, — пробормотал он.

— Форвертс! — снова пролаял голос в наушниках. "Убирайся к чертям" мысленно сказал ему Грабарь, напряженно следя за приближающейся машиной.

"Фокке-вульф" подошел к аэродрому. В этот момент капитан отпустил тормоза. Земля побежала под плоскости, сливаясь в серые полосы, потом мелкая тряска прекратилась, и "Ла-5" завис на воздушной подушке.

"Фокке-вульф", как Грабарь и рассчитывал, обогнал его на взлете, когда он уже начал набирать скорость. Капитан выдержал несколько секунд машину в горизонтальном положении и сразу пристроился к немцу сзади.

Он развернул свою машину одновременно с "фокке-вульфом", прошел над ангаром и только после этого отвалил. Немец развернулся и стремительно пошел на сближение. Несколько белых трасс распороли небо. Началось…

Капитан не стал раздумывать. Он был уверен, что здесь, сейчас его противник не станет рисковать. Да немцу к тому же наверняка разъяснили, чем грозит лобовая атака.

Капитан довернул машину и пошел на немца, держась чуть ниже, чтобы в случае, если противник начнет стрелять, нырнуть под него или уйти в сторону. Немец выпустил очередь и шарахнулся вправо.

— Вот-вот, ты прав, эти мишени кусаются, — пробормотал капитан. — Ну-ка, катись! Он сделал горку и кинулся на немца сзади. Несмотря на большой перерыв в полетах, несмотря на истощение и на то, что еще побаливали ребра, капитан отлично чувствовал машину. Будь у него сейчас патроны да побольше горючего, он мог бы устроить майору Заукелю такое представление, что у того надолго пропала бы охота к подобным экспериментам. Но горючего и патронов не было.

— Глупо, — пробормотал Грабарь. — Только и не хватало раскрывать свои карты перед противником.

Он отошел от немца. Он продолжал полет, создавая у противника иллюзию, будто тот успешно атакует его, хотя все время держался в таком положении, что мгновенно мог из атакуемого превратиться в атакующего. Он отлично знал машину и использовал все ее преимущества.

Любая случайность — отказ мотора, падение давления масла в маслопроводах могла стоить ему жизни. Но он упорно добивался своей цели.

Он хотел создать у противника впечатление, что с трудом уходит из зоны огня. Одновременно он искал наиболее простые и безопасные способы вывода машины из-под удара. То, что противник летает не слишком хорошо, Грабарь понял сразу, и это дало ому еще большую возможность экспериментировать.

Он пробовал отрываться от немца резкими разворотами в стороны с одновременным пикированном или кабрированием, отворотом на солнце, выходом в хвост на петле. Все это годилось. После его ухода на солнце немец вообще потерял капитана и беспомощно кружился над аэродромом, не зная, где противник. Грабарь не удержался и, пользуясь преимуществом в высоте, бросил свой самолет почти вертикально. Немец заметил сто в самый последний момент и метнулся в сторону, едва не сорвавшись в штопор.

— Ага! — сказал капитан, выводя машину в горизонтальный полет.

Видно, немец сильно разозлился. Развернувшись, он пошел в атаку, полосуя из пушек небо почти непрерывно. Трассы хлестали то впереди Грабаря, то сверху, то снизу. И хотя капитан успевал увернуться, положение создалось очень опасное. Зная, что немец обязательно отстанет на вертикали, капитан свечой бросил свою машину вверх.

— Цурюк! — раздалось в наушниках. Немец отвалил на восток. Капитан пошел на посадку. Все тот же эсэсовец отвел его в лагерь.

4

Капитан медленно переставлял ноги. Сейчас, когда напряжение схлынуло, он чувствовал себя сильно уставшим. Это только в кабине казалось, что полет проходит легко. Но загнанное вглубь сознание, что он совершенно безоружен, что он служит интересам врага, что он должен заставлять себя мириться с этим, ни на секунду не приостанавливало своей разрушительной работы.