Владимир Торин – Тайны старой аптеки (страница 42)

— О, все не так просто, — сказал Лемюэль, не отвлекаясь от своего дела. — Отец испытывал отвращение к живой плоти. Человеческое существо — это хрупкий конструкт, ненадежный, быстро портящийся. За годы, проведенные в аптеке, отец видел едва ли не все существующие болезни и раны, которые приносили сюда посетители. Впрочем, сильнее всего он ненавидел стариков, ведь они были живым воплощением и подтверждением его теорий. Отец говорил, что старение и увядание — это жестокая и отвратительная насмешка судьбы. И хотел это исправить.

— Как исправить?

Фильтр-банка наконец вышла из горлышка противогаза. Положив ее на стол, Лемюэль отсоединил от одного из своих устройств шланг, а затем начал вкручивать его в противогаз.

— «Металл менее хрупок, чем плоть», повторял отец многократно. Нет, он не спорил с тем, что механические части тела также подвержены поломкам, но любую механическую часть тела, по его словам, можно починить или заменить. Быстро, легко, безболезненно. В мастерских ведь чинят автоматонов, и они продолжают существовать и работать, автоматоны переживают своих владельцев, их передают из поколения в поколение…

Джеймс понял, к чему Лемюэль ведет.

— Неужели он хотел заменить на механические детали… всё? Но ведь это невозможно!

Когда шланг и противогаз стали единым целым, Лемюэль быстро присоединил к нему баллон, который тут же начал обматывать ремнем.

— Это возможно. Так он считал. По его теории, человеческое тело — это и так механизм… только несовершенный. Тело человека, мол, по своей конструкции практически ничем не отличается от «тела» автоматона. Самое печальное, что во многом он был прав. Суставы — это, по своей сути, всего лишь шарниры, мышцы — цепи, а связки и жилы — струны. Без крови сердце и не нужно вовсе, и его можно заменить двигателем.

— А мозг? — спросил Джеймс. — Ведь нельзя же просто заменить мозг вычислительной машиной!

Лемюэль бросил на него быстрый взгляд и продолжил обматывать баллон.

— Да, как решить «затруднение» с мозгом, отец так и не догадался, — сказал он, — хоть и верил, что однажды справится и с этим. А до тех пор он остановился на том, что называл «гибридизацией» — сращиванием плоти и металла. И начал заменять свои части тела металлическими. С каждой такой заменой он становился другим — мой отец, которого я знал и любил, исчезал, а его место занимал холодный конструкт. А потом он заменил и сердце — с того момента ему требовался постоянный завод. И в итоге от прежнего Лазаруса Лемони не осталось почти ничего. Я помню, как отец был счастлив, когда избавился от сердца — он сказал: «Я доказал, Лемюэль! Доказал этим болванам-спиритуалистам и всем прочим, кто заявляет, будто душа якобы обитает в сердце, что они ошибались!» И он показал мне его, свое мертвое сердце, извлеченное из груди и лежащее на блюде, как какой-то уродливый плод. «Погляди, Лемюэль! — кричал он в исступлении. — Погляди на него! Я был прав! Это просто кусок мяса — всего лишь насос, что гоняет кровь по телу! Никакой души там нет!» Не передать словами, как я испугался. Но на этом останавливаться отец был не намерен — еще оставались не замененные части тела. Я молил его одуматься, прекратить свои эксперименты, но он и слушать меня не желал. На очереди был очередной эксперимент — более сложный. Попутно с гибридизацией себя отец работал над новым механическим телом: понимаете, Джеймс, он устанавливал свои детали годами, они были протезированы в разное время, многие устарели, другие были несовершенны. Ему требовалось нечто новое. И он сделал его. Тот автоматон, который стоял в вашей комнате, — вовсе не автоматон. Это и есть новое тело отца, которое он шутливо называл: «Лазарус Лемони, улучшенная версия». Трудность заключалась в том, как из старого тела в новое переместить мозг. Отец днями и ночами производил расчеты, консультировался с лучшими механиками и докторами того времени. А потом он связался с гениями злодейской науки — Механистом и Замыкателем. Втроем они создали требуемое устройство. Три гения, три безумца изобрели кошмарное устройство… Впрочем, привести замысел моего отца в жизнь они так и не успели. Тогда на улицах Габена шла война между полицией и злодеями Золотого Века. Замыкателя арестовали на вокзале при попытке сбежать из города, а Механиста убили в его логове. Отец остался один, но своих планов так и не оставил. Ему нужен был кто-то, кто запустит устройство, перенесет его мозг в новое тело и включит его самого.

Лемюэль замолчал, но Джеймс и так все понял.

— Он попросил вас ему помочь?

— Попросил? Он потребовал, и я вынужденно согласился, вот только…

— Что произошло, Лемюэль?

Лемюэль вздохнул.

— Я знал, что, обретя новое тело, отец не остановится. Мне раскрыли его чудовищный замысел. Мой отец собирался провести подобный эксперимент и надо мной. А потом и над другими…

— Кто вам раскрыл его замысел?

— Сейчас это неважно. Но я знал. И нашел доказательства. Мне подсказали, где их искать. Однажды ночью, пока отец был в своей мастерской, я прокрался к нему в комнату, где и обнаружил схемы и планы целой фабрики по «улучшению людей», а потом я нашел его дневник. Последняя запись из этого дневника всегда со мной.

Лемюэль достал из кармана фартука сложенную в несколько раз вырванную из дневника страничку и протянул ее Джеймсу.

Тот развернул и прочитал:

«Лемюэль боится меня, я знаю. Он не доверяет мне, он отдалился, но скоро это изменится. Как только он поможет мне, настанет его черед. Я очень долго это откладывал, и все слишком далеко зашло. Меня поглотили мои изыскания, моя работа… Я виноват перед сыном в том, что оставил его одного, считая, что Горькие пилюли не дадут ему чувствовать одиночество. Это была ошибка. Чудовищная ошибка!

Ему кажется, что я ничего не замечаю, что не вижу, как он глядит на меня. Он думает, что в моем сердце не осталось к нему тепла… Сердце… Не стоило показывать ему сердце — очередная ошибка! Я был так увлечен изобретениями, что совсем не думал о Лемюэле, так долго работал над своими улучшениями, что едва не упустил самое важное. А как же он, мой единственный сын?!

Как только я обрету новое тело, я отберу у него все Горькие пилюли и уничтожу их. А потом расскажу ему все, и он изменится, как когда-то изменился я.

Я знаю, Лемюэль будет злиться, возможно, поначалу даже не поверит мне, но ему придется принять правду. Когда он узнает, зачем я все это делал, он поймет.

Но это потом, сперва нужно довести эксперимент до конца. В первую очередь заменить эту ржавую рухлядь, во вторую — Лемюэль…»

Дочитав, Джеймс поднял взгляд на кузена.

— Это ужасно, Лемюэль! Но что произошло дальше?

— На следующую ночь отец позвал меня в мастерскую. Все было готово для… гм… переноса. На одном столе лежало новое механическое тело, другой был подготовлен для отца. Генератор работал, как сейчас. Отец сказал: «Время пришло. Будь храбр, Лемюэль! И следуй инструкции в точности…» И он описал мне весь процесс. Я слушал и кивал, делая вид, будто не знаю, что он задумал. А потом он лег на стол и сказал: «Завод садится. Осталось немного. Начинаем, как только я выключусь. Хорошо, что именно ты сейчас со мной. Я могу доверять лишь тебе, Лемюэль, своему сыну. Поговори со мной пока. Расскажи о той милой девушке, дочери запонщика…» И я рассказывал. А он лежал и слушал. А потом он… заснул. Ключ в его груди остановился.

Лемюэль вытер рукавом одинокую слезу, покатившуюся по щеке. Джеймс молчал, ожидая продолжения.

— Как только завод в груди отца закончился, я отсоединил устройство и выключил генератор. А потом вытащил заводной ключ и убежал. Было невыносимо на него смотреть, понимаете? Я обманул его! Предал! Он доверял мне… Но по-другому я поступить не мог. Я должен был его остановить, ведь иначе вскоре сам оказался бы на этом столе, а затем отец взялся бы за остальных. Вернулся на чердак я лишь утром. Отец по-прежнему лежал на столе, неподвижный, его глаз был закрыт и со стороны казалось, что отец просто спит. Я убеждал себя в этом — что он просто спит, что я не убил его. А затем я затащил его в несгораемый шкаф и запер там. Время от времени я поднимался к нему и смазывал его кожу — то, что от нее осталось, специальным бальзамом, чтобы замедлить ее дряхление. С той самой ночи Лазарус Лемони был заперт в несгораемом шкафу, а все думают, что он перебрался в Гамлин. Никто и не догадывается о том, что произошло в ночь эксперимента, — ни мадам Клопп, ни даже Хелен. Вот, что я сделал, Джеймс. Теперь вы все знаете.

Джеймс порывался что-то сказать, но у него просто не нашлось подходящих слов. От истории, рассказанной кузеном, он почувствовал себя еще более отвратительно, чем раньше. Затихшая было вина из-за того, что именно он вернул к жизни Лазаруса Лемони, подняла голову. Если бы он только все это знал раньше, то ни за что бы не повернул ключ. Что бы ни говорил кузен, вовсе не Хороший сын заставил его завести человека в несгораемом шкафу, а любопытство. Это проклятое любопытство!

— Лемюэль, мне очень жаль. Мне так…

В дверь ударили. Она затрещала, но выдержала. Из-за нее раздался механический голос:

— Открой дверь, Лемюэль!

Джеймс отпрянул и ударился поясницей о стол. Стоявшие на нем склянки и колбы перегонного аппарата зазвенели, смеситель качнулся.