Владимир Торин – О носах и замка́х (страница 48)
- Неужели?
Доктор Доу, стоящий почти в упор к ней – так близко, что она даже не смогла бы поднять руки, не задев его, – сейчас походил на ее школьного учителя-изверга мистера Веррука. Все эти годы она старалась стереть этого монстра из памяти, и сейчас страх поселил в ней тлетворную, абсурдную, но ужасную мысль: «Это он…». Она совершенно забыла, что она взрослая и что ее школьному учителю здесь попросту неоткуда взяться. Полли могла лишь думать: «Как можно так долго не моргать?!».
Газовый рожок горел где-то за спиной доктора, и все его лицо было затемнено. При этом она видела практически каждую морщинку на нем. Будто бы вросшие в кожу веки, жесткие почти черные губы, неподвижный взгляд.
- Говорите.
- Ка… катастрофа… Я разбилась. Винты заглохли, а оболочки порвались. Мой аэро-цикл рухнул на землю. Я почти умерла.
- Почти?
- Я долго-долго лежала в больнице. Кости зажили, но все тело болит до сих пор. А ссадины и сечас почему-то не сходят. Утром и днем они меня практически не беспокоят, но к ночи мне становится больнее всего.
- Покажите мне.
- Что? Нет, я…
- Покажите мне.- Это прозвучало так зловеще, что Полли поняла – выбора у нее нет.
С чувством ужаса и стыда она сбросила с плеч свой халат, оставшись в одной ночной рубашке. Рубашка эта была без рукавов – она открывала шею и плечи, висела на изящных ключицах всего лишь на двух кружевных тесемках. Полли попыталась стыдливо прикрыться руками. И плечи, и руки, и шея девушки были во множестве покрыты фиолетовыми ссадинами и уродливыми синяками.
Доктор Доу придвинулся еще ближе к Полли и бесцеремонно взял ее тремя пальцами за подбородок, поднял ее голову.
- Что… что вы делаете?- голос девушки сорвался. Она попыталась вырвать подбородок, но он держал ее крепко.
Доктор Доу провел большим пальцем по ее скуле.
- Что это такое?- спросил он, разглядывая собственный палец, на котором остался тонкий слой… нежной кремово-розовой кожи Полли Трикк.
Полли опустила глаза, стыд перекрыл прочие чувства.
Но доктор и без того понял, что это краска – косметическое средство, пудра, белила и румяна. На самом деле все лицо Полли было покрыто ссадинами, и она пошла на ухищрение, чтобы скрыть это.
- Женщина всегда выдает себя за кого угодно, но только не за себя саму,- ровным безразличным тоном проговорил доктор Доу, отступил от Полли, взял со стола с инструментами полотняную салфетку, быстро чем-то ее промокнул и протянул девушке.
- Стирайте,- велел он.
- И не подумаю. Что вы себе…
- Стирайте. Немедленно.
Глядя на доктора с яростью, Полли вырвала из его пальцев салфетку и принялась стирать с себя маску красоты и утонченности, которую она с таким трудом сделала. Постепенно стало видно ее настоящее лицо – ужасное из-за синяков. Никаких отеков, никаких опухлостей – лишь пятна. Жуткие, зловещие пятна. Глядя на Полли, можно было подумать, что она лежала на траве, наслаждалась легким осенним ветерком и просто заснула. А потом пошел сильный град, и она не просыпалась, позволяя избивать себя, пока он не закончился.
- Я сразу заметил, что с вами что-то не так,- сказал доктор.- Только не мог понять, что именно. Ваша маскировка удалась на славу.- Это была не похвала, а осуждение.- Что вам сказал ваш доктор?
- Он… он ничего не сказал. Сказал, что постепенно все пройдет.
Лицо доктора Доу обрело признаки жизни – его бровь изогнулась и приподнялась, что выражало сомнение и недоверие.
- Так он ничего не сказал? Или все же сказал, что все пройдет?
Полли поняла, что сглупила и оговорилась, но вернуться во времени не смогла, несмотря на невероятно сильное желание. К сожалению, помимо желания в подобных случаях нужен еще и рычаг специальной машины под рукой.
Доктор Доу снова подошел к ней вплотную, снова нагло взял ее за подбородок. Только теперь взгляд его был иным. Если до этого он глядел на нее, как на человека, которого он презирает и подозревает, то сейчас он в ней, кажется, и вовсе не видел человека – лишь обладателя занимательной болезни.
- Вы говорите, это следствие катастрофы?- спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: - Полагаю, отеки долго не спадали, даже кости срослись быстрее, это так? Не говорите, я и так знаю, что это так.
Доктор потрогал – или вернее, потыкал указательным пальцем ее скулу, ее щеку.
- Эй!- вскрикнула Полли, но скорее от боли – с фамильярностью и невоспитанностью этого человека она быстро свыклась.
- Значит, болят не все,- заметил доктор Доу.- Зачем вы мне солгали, мисс Полли? Ведь не было никакого доктора, так ведь? По крайней мере, вы с ним не говорили. Иначе он сказал бы вам, что это не просто следствие катастрофы, а весьма редкая синячная болезнь Верлунга.- Он отпустил ее и отошел в сторону.- Прошу вас, больше не прокрадывайтесь в мой кабинет. Здесь нет лекарства, которое вам поможет.
- Нет?- дрогнувшим голосом, спросила Полли.
- Синячная болезнь Верлунга неизлечима. От нее нигде нет лекарства. Хуже всего, что она не просто доставляет вам определенные неудобства и боли, которые можно перетерпеть. Она медленно убивает вас.
Вместо того, чтобы упасть в обморок или хотя бы ахнуть, Полли усмехнулась и наклонилась, чтобы поднять с пола халат. Надела его. Судя по ее реакции, ужасное сообщение доктора не стало для нее шоком.
- Значит, вы и так знаете…- заметил доктор Доу.
- Вы что, действительно вытащили вот это из какого-то человека?- Девушка ткнула пальцем в витрину с деревом нервной системы. Судя по всему, она решила закрыть тему – будто бы выгнала доктора Доу из своей личной комнатушки, захлопнув за ним дверь.
- Да. Я работал над этим несколько лет. У меня есть теория, чем на самом деле является человеческое существо, и это был первый этап в доказательстве этой теории.
- Правда? И что же такое – человеческое существо?
- Это то, что вы видите – что-то вроде блуждающего дерева с логической машиной – мозгом и двумя приборами считывания окружающего мира – глазами. К сожалению, мой подопытный достался мне с поврежденным мозгом и без глаз, иначе они бы здесь присутствовали. То, что вы видите перед собой, и есть человеческое существо. А то, что вы видите обычно – на улице, в окне, даже в зеркале – просто оболочки. На деле – вот это,- он кивнул на витрину,- и есть мы. С нарощенным поверх костюмом из плоти.
- Уж точно не я,- покачала головой Полли.- А у вас, доктор, весьма мрачное представление о людях. Хотя я не удивлена. Какие еще теории могут родиться в этом мрачном месте со всеми этими…- она обвела рукой кабинет, сделав отдельный акцент на жутких плакатах и натуралистических изображениях вскрытых тел.
- Это все обычно хранится не здесь,- признался он.- Плакаты и даже мой «нервный человек». Я перенес это сюда и развесил, чтобы испугать воришку.
- Лестно. Столько усилий ради меня.
- Вы думаете, будто я не понимаю, что вы делаете? Вы сменили тему. Я понял это.
- Значит, вы не совсем глупый человек, Натаниэль Френсис Доу,- раздраженно бросила Полли.
Судя по тому, как изменилось лицо доктора, он намеревался сказать что-то резкое – в своем духе. Но сказал лишь:
- Я вам сочувствую.
И в это мгновение он вдруг показался ей живым человеком, в котором течет человеческая кровь и бьется человеческое сердце, а не бездушной машиной.
- Я вам очень сочувствую,- повторил он.
Часть II. Глава 5. Ночные дела.
Глава 5. Ночные дела.
Что можно сказать о кабаре «Три Чулка»? Как минимум, то, что чулок здесь было намного больше трех. Ну, и еще то, что «Три Чулка» – единственное работающее кабаре в Саквояжном районе.
Когда-то в Тремпл-Толл сверкало огнями и гудело ночами напролет огромное, занимающее полквартала, кабаре «Тутти-Бланш». Оно и сейчас там, на Бремроук: холодный мрачный дом, окна его заколочены, связка ключей от всех его дверей покоится в желудке одного из канализационных сомов, а ветер треплет афиши с именами, о которых никто сейчас и не вспомнит. Его обходят стороной, поскольку оно несет в себе нечто дурное, вызывает озноб одним своим видом.
Что касается «Трех Чулок» на улице Граббс, то его дела шли не в пример лучше, и отбоя от посетителей здесь не было. Еще бы, кто в здравом уме откажется полюбоваться на красоток, послушать вульгарные куплеты со сцены и поупражняться в убийстве комаров при помощи ладоней, образно выражаясь естественно.
«Три Чулка» – это ночное заведение, открывающее свои двери в десять часов вечера. Первый номер на его сцене начинался за час до полуночи: обычно это что-то легкое, не сильно горячительное – вроде аперитива перед несколькими часами запоздалого ужина, состоящего сплошь из… перчинок.
Место это пользуется успехом у людей, которых в Тремпл-Толл называли «цепочниками» – теми, у кого хватало денег на цепочку к жилетным часам, – но по правде, чтобы попасть туда, нужно было иметь значительно больше денег, и речь не только лишь о цене за входной билет. Поэтому всяческому отребью без гроша в кармане, а иногда и без самих карманов, внутри были не слишком-то рады.
Помимо кусающихся цен, за препроваживанием незваных гостей прочь следили и несколько громил, коротко стриженных обладателей шишковатых голов и огромных кулаков. Эти господа всегда пребывали в дурном расположении духа и чувством юмора не отличались. Очевидно, они даже языка не знали, поскольку ни в чем убедить их было практически невозможно. Господа громилы равнодушно стояли и зыркали на вас своими глубоко посаженными мелкими глазками, пока вы устраивали у входа свой моноспектакль: «Но это было предсмертное желание моей бедной матушки! Она так хотела, чтобы я попал внутрь!», или «Вы знаете, я страдаю жуткой болезнью, и доктор прописал мне посещение кабаре…».