Владимир Торин – Няня из Чайноботтам (страница 130)
Сжав зубы, констебль вышел в прихожую. Шнырр метнулся к двери и вскоре тоже скрылся.
Оставшись в гостиной один, доктор еще раз окинул ее взглядом, а затем… совершил ужасный поступок, на который, как он сам считал, попросту был не способен. Натаниэль Доу без приглашения уселся в кресло в чужом доме, достал портсигар и закурил папиретку.
Со стороны доктор казался, как и всегда, предельно хладнокровным, но на деле все его естество сейчас походило на корпус старой виолонтубы с натянутыми до предела струнами. Того и гляди колок на какой-то из этих струн не выдержит, и она сорвется. Требовалось хоть как-то успокоить нервы.
Время будто замерло. Вишневый дым расползался по гостиной. В повисшей тишине было слышно, как тикают часы над камином и, словно им подыгрывая, тикали, чуть отставая, часы в жилетном кармане доктора.
Несколько минут ничего не происходило, а затем беззвучно приоткрылась дверь одного из шкафов. Из черной щели выглянуло револьверное дуло.
– Добрый вечер, мистер Гоббин, – сказал доктор…
…Театральность. Натаниэль Френсис Доу всегда относился к тому, что показывают на сцене, с опаской. Часто он просто не понимал, что ему пытаются продемонстрировать. Не понимал он этого, когда впервые попал в театр в десять лет, и с тех пор ничего не изменилось. Люди говорят напыщенно, странно жестикулируют, одеваются в костюмы, которые давно вышли из моды. Но это еще что!
Доктор испытывал отвращение к любого рода намекам, а на сцене зачастую торжествует недосказанность. Персонажи пьес то и дело попадают в ситуации, которых можно было бы легко избежать, если бы в их витиеватых репликах содержалось больше смысла и сути, чем жеманности и патетики.
Ну, и не стоит забывать, что актеры – это люди весьма своеобразного толка, которые в той или иной степени страдают от одной болезни: они умудряются превратить в пьесу свою и окружающих реальную жизнь.
Хуже, когда обычные люди мнят себя актерами и ведут себя соответствующе: говорят таким тоном, что хочется сразу же одернуть их воображаемым щелчком софита – пусть попробуют поразглагольствовать в кромешной темноте. А еще они – и это раздражало доктора сильнее – пытаются из всего сделать драму. Оказаться с такими людьми в одной комнате было для него сущим кошмаром: доктору казалось, что его эмоциональную чайную ложечку пытаются наполнить, налив в нее ведро воды.
Порой, несмотря на все его попытки подобного избежать, он все же вынужденно попадал в то, что иначе как дешевой пьесой и не назвать: некоторые пациенты были склонны считать себя непревзойденными мастерами подмосток. Кое-кто, как утомительный хозяин уличного балагана из Фли, такими и были, но другие… К примеру, ипохондрики его раздражали не столько потому, что впустую тратили его время, а потому, что играли роль – и неизменно переигрывали.
Сейчас, впрочем, все обстояло куда хуже. Доктор ощущал на сцене театра себя самого. Он будто сидел не в комнате, а среди плохо расставленных декораций, в руке держал не папиретку, а реквизит, призванный добавить его образу
Ну а когда из шкафа, словно из-за кулис, вышел человек с револьвером, раздражение, которое Натаниэль Доу испытывал, вдруг перекрыло собой любой страх. И оно усилилось, когда доктор своими же губами произнес… нет, вовсе не обычную фразу, а настоящую реплику. Таких реплик, он понимал, за этот вечер будет сказано еще много…
Но что явно не было наигранным, так это реакция того, кого он поджидал.
Старший сержант Гоббин замер у шкафа, держа доктора на мушке. Его лицо в потемках исказилось.
– Доктор Доу? – выдал он сорвавшимся голосом, в котором читалось искреннее недоумение: видимо, он ожидал увидеть кого-то другого. – Что, будьте вы прокляты, вы делаете в моем доме?!
– Я – посланник вашего грязного прошлого. И прошлое настигло вас.
Доктор произнес эти чрезмерно театральные слова твердо и уверенно, но при этом испытывая отвращение к самому себе.
На том, чтобы он сказал именно так, настоял Хоппер, считая, что это будет как нельзя уместно. Констебль выудил эту фразу из какого-то дамского романа, который пересказывала ему сестра. Более того, он хотел, чтобы доктор добавил обращение, которое было в книге, ведь якобы без этого «цитата была бы не полной». Но на подобное доктор пойти уже не мог, ведь в романе говорилось:
Старший сержант Гоббин злобно усмехнулся.
– Лаура. Вы забыли это имя, доктор Доу. Если уж вы разбрасываетесь столь известными цитатами, могли бы уже озвучить ее полностью. Досадное… упущение.
Он бросил несколько быстрых взглядов по сторонам, явно пытаясь понять, есть ли здесь еще кто-то.
– Как вы попали в мой дом? Вы точно не воспользовались моим тайным ходом – я бы заметил. И дверь взломать не смогли бы…
– Вы полагали, что обезопасили себя, господин сержант, но все же стоило запереть люк в канализацию.
– Он был заперт на засов. Снаружи его открыть невозможно!
– И тем не менее, я здесь.
– Плевать! – рявкнул Гоббин. – Какого лысого вы здесь забыли? Говорите, или я пристрелю вас как собаку!
Доктор поднес папиретку к губам, медленно затянулся и выпустил струю темно-красного дыма.
– И часто вы отстреливаете собак?
– Намного чаще я отстреливаю людей. И сегодня список пополнится.
Доктор не повел и бровью. Лучше, чем скальпелем, он умел владеть разве что лицом.
– Прошу вас, давайте без угроз, господин сержант. Опустите оружие, присядьте, позвольте предложить вам папиретку. Могу добавить к ней несколько капель успокоительного раствора.
Натаниэль Доу никогда не испытывал трудностей с общением, если дело не касалось навязчивых личностей, – скорее это у прочих часто возникали трудности в общении с ним: они отчего-то воспринимали его слова, как насмешки или даже оскорбления, хотя он всего лишь говорил то, что думает.
Вот и Гоббин, очевидно, решил, что он над ним издевается.
Сделав несколько шагов к креслу, в котором сидел доктор, старший сержант остановился и в ярости прорычал:
– Вы предлагаете мне присесть в моем же доме?!
– Нам предстоит долгий разговор, а долгие разговоры удобнее вести сидя. К тому же я полагал, что габенские полицейские больше любят сидеть, чем стоять.
Гоббин, казалось, вот-вот разлезется по швам, как тряпичная кукла, из которой пытается выбраться крыса. Гнев сержанта выплеснулся наружу, потек по напряженной руке…
Доктор понял, что гнев этот вот-вот потянет за собой указательный палец Гоббина, и сказал:
– «Чайноботтам».
Старший сержант застыл. Его губы шевельнулись, но он не издал ни звука.
– О, я вижу, что вы меня поняли. Нам все известно, господин сержант.
– Нам?
Доктор глянул за спину Гоббина, и тот резко обернулся.
В нескольких шагах от старшего сержанта, направив револьвер в его лицо, стоял тот, чье присутствие здесь для него было столь же невероятным, как и присутствие доктора Доу.
– Хоппер?! – потрясенно выдохнул Гоббин.
– Опустите револьвер, сэр, – с каменным лицом потребовал констебль.
– Мы думали, ты убит! Где тебя носило?!
– Я раскрыл «Д-об-УК», сэр.
Гоббин выпучил глаза.
– Ты…
– Сэр, я ведь приказал вам опустить оружие. Не заставляйте меня вас дырявить.
– Да как ты смеешь, вокзальная крыса?! Думаешь, что можешь…
Его слова прервал раздавшийся из прихожей влажный чих.
– Кто там?! – крикнул Гоббин. – Покажись! Все выходите, шелудивые псы!
– Сэр, сопротивление бесполезно. Не усложняйте все.
– Усложняю?! Я?! Да кем ты себя возомнил, урод тупоголовый?!
Хоппер, казалось, потерял самообладание.
– Заткнитесь, сэр! Я возомнил себя собой! Констеблем на службе города! И я здесь делаю свою работу! Арестовываю убийцу! Ясно вам?!
Гоббин ошалело выслушал отповедь подчиненного. А затем усмехнулся и покачал головой.
– Что бы ты там себе ни думал…
– Вам ведь сказали, – начал доктор Доу и, когда Гоббин повернул к нему голову, нажал на спусковой крючок инъектора, который до этого прятал под локтем.
Ампула вонзилась в шею старшего сержанта. Тот поднял руку, чтобы вытащить ее, открыл рот, явно намереваясь высказать очередное ругательство, и в следующий миг рухнул на пол.
– Сопротивление бесполезно, – закончил доктор…