Владимир Торин – Няня из Чайноботтам (страница 120)

Лилли Эштон остановилась. Мистер Заубах снова зашипел, но мистер Блохх даже не шевельнулся.

– Напомню, что я вам не враг, – сказал он. – Напротив, ведь именно благодаря мне ни вы, мистер Заубах, ни вы, мисс Эштон, больше не в плену.

Из коляски раздалось:

– Я тебя насквозь вижу. Ты сделал это ради своих коварных целей.

– Разумеется, – не стал спорить мистер Блохх. – Но тем не менее вы на свободе. Как вы знаете, я заключаю сделки и…

– Ни я, ни няня ничего с тобой не заключали! – в ярости прошипел мистер Заубах. – И ничего заключать не будем! Мы знаем, что тебе нельзя доверять, Блохх. Ты обещал нам имя, но так его и не предоставил. Ты сказал, что Ворон – один из тех троих, но на них не было «Кракенкопфа». Ты решил провести нас…

– Нет, – хладнокровно возразил мистер Блохх. – Я и правда не знал, кто такой Ворон. Но теперь знаю. Я назову вам имя и место, где найти Ворона, но сперва…

– Говори!

– …Но сперва мне требуется подтверждение, – продолжил он. – Я деловой человек, мистер Заубах, и не занимаюсь благотворительностью. То, что я помог вам покинуть Ворбург, было авансом. Я привел вас в этот город не просто так. Мне нужна ответная услуга.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы вы вывернулись наизнанку.

В ответ не раздалось ни звука. Посчитав паузу чрезмерно затянувшейся, мистер Блохх нарушил тишину:

– Вы согласны?

– Мистер Заубах, – осторожно сказала Няня.

– Мы согласны, Блохх, – разъяренно ответил монстр. – Но сперва…

– Хмурая аллея, дом № 18, – сказал мистер Блохх. – Ворон живет там, но он готов. Он ждет нападения. Я подскажу, как к нему подобраться.

Консьерж преступного мира спрятал часы в карман, но палец со стрелки не убрал. Рисковать не стоило – все же главное действующее лицо его пьесы было непредсказуемым.

***

Мистер Паппи был очень занят. Всегда. У него не было выходных, отпуска, перерыва на обед или сон.

В прежние времена таких, как он, называли «злодейскими прихвостнями», но мистер Паппи предпочитал считать, что он – незаменимый инструмент, а не прихвостень.

Да и Хозяин не был злодеем. Об этом сам Хозяин говорил довольно часто, словно раз за разом пытался убедить себя в том, что он чем-то отличается от Горемычника, Мраккса, Окулуса и прочих. И порой ему даже удавалось на время в это поверить. Но мистера Паппи убедить у него никак не получалось.

Верный помощник ни на мгновение не сомневался, кто такой хозяин и что он делает. Хозяин – злодей, худший из них. Для того, чтобы спрятать всех жертв его злодеяний понадобилось очень много места. И с каждым новым делом этих жертв становилось все больше.

Мистер Паппи не просто потворствовал его злодеяниям – он был в них ключевым элементом, и Хозяин порой называл его «Мой милый рычаг»: якобы рычаг запускает механизм, приводит в действие шестеренки и маятники. О, как же Хозяин любил порассуждать о шестеренках и маятниках. Больше он любил, вероятно, только нити и крестовины марионеток.

У мистера Паппи не было нитей, но он дергался, бегал и прыгал по первому слову хозяина «Лавки игрушек мистера Гудвина». И он представлял собой самую опасную игрушку во всем Габене. Не больше и не меньше.

Хозяин зачем-то сделал его красавчиком. Чуть подкрученный острый нос, глаза-пуговицы с изумрудными прожилками, точеные скулы, извечная улыбочка на тонких губах. А прическа?! Никогда не устаревающая классика: мистер Паппи был брюнетом, напомаженные волосы всегда зачесаны на правую сторону, идеально ровный пробор… О, он мог бы разбивать сердца – вряд ли какая-то дама устояла бы перед его шармом, если бы только он не был вынужден скрывать лицо под защитными очками и шарфом, а прическу под котелком… Но что важнее – мистер Паппи хотел разбить лишь одно-единственное сердце. Беда в том, что оно было разбито уже давно – расколото на две половинки.

Она не замечала его, никогда не выделяла среди прочих, воспринимала лишь в качестве тюремщика.

Он не осмеливался с Ней заговорить – просто не знал, что сказать.

А ведь какой у него был голос! Мягкий баритон – приятный, обволакивающий, вызывающий доверие. Мистер Паппи говорил редко, но именно голос был его первым оружием. И оно всегда срабатывало, когда требовалось подманить очередное Имя из книги Хозяина. Этот голос мог успокоить и приструнить даже Карину. Возможно, он помог бы и с Ней, но мистер Паппи был трусом. Во всем, что касалось Ее. И только лишь в этом.

В остальном он не знал страха, выполняя самые опасные поручения Хозяина. Он был не единожды взорван, разрублен, подожжен, лишен тех или иных конечностей, разломан колесами экипажа и поезда, разбит и изувечен. Но всегда возвращался на службу, чтобы снова оказаться разрубленным, взорванным и сломанным. А затем – чтобы попасть на верстак Хозяина и сойти с него обновленным: в очередной раз облачиться в костюм, надеть пальто, котелок и перчатки, натянуть на нос шарф и на глаза – защитные очки, взять револьвер и отправиться в ночь.

В обычное время мистер Паппи с виду ничем не отличался от других исполнителей воли Хозяина. Они все должны были быть безликими, идентичными, как горошины у вертлявого наперсточника – поменяй их местами, и никто не заметит.

Таких, как он, было много у Хозяина. Когда-то. Со временем осталось лишь шестеро, включая мистера Паппи. Но в этом деле жертвами эксперимента стали еще четыре куклы. У них были имена, но имена эти ничего не значили – ни для кого, кроме мистера Паппи.

Он знал, что Удильщик с ними расправится. И Хозяин это знал. Но сказал, что должен был убедиться. Эксперимент удался… Или же нет? Этого мистер Паппи так и не понял. Ему было горько от того, что их убили – окончательно и бесповоротно: даже Хозяин не мог их восстановить – вернуть конечность или заменить корпус было несложно, другое дело – вернуть утерянную личность, душу, упакованную в кожаный мешочек кукольного мозга…

Лишь мистер Паппи и его брат избежали столь печальной участи. По словам Хозяина, мистер Паппи был слишком ему дорог, чтобы разменивать его просто так, но этой лжи мистер Паппи не верил, как никогда не верил и прочей лжи Хозяина. Человеку, который меняет роли, как перчатки, и в процессе потерял свою настоящую личность, никто не может быть дорог. Всякий раз, как Хозяин изливал на него свою приторную сентиментальность, мистер Паппи спрашивал себя: «Кому именно я дорог? Кукольнику Гудвину? Или другой маске? Или третьей? Может, десятой?»

Что касается брата мистера Паппи, то он уже долгое время был заперт в сундуке в подвале мастерской – дерзкий, своевольный, склонный к непредсказуемым поступкам, Хозяин обожал его и ненавидел. Хозяин не раз говорил, что вот-вот отправит брата мистера Паппи в камин, но, видимо, испытывал странное удовольствие от его непослушания. Время от времени Хозяин спускался в подвал и обменивался с сундуком оскорблениями и грозил, что приберег для пленника такую роль, которой мало кто позавидует. Что ж, и в этом он лгал: мистер Паппи, вероятно, был единственным, кто знал все ближайшие планы Хозяина.

Именно один из них он в данную минуту и воплощал в жизнь. На сей раз это было не похищение, не шантаж и не кража, но работа представляла собой не менее грязное дельце. Учитывая то место, в котором мистер Паппи оказался.

Канализация. Первый уровень коллекторов под домами и улицами. Это был тот случай, когда главный помощник Хозяина испытывал настоящую радость от того, что не чувствует запахов.

Взгромоздив здоровенный обломок ржавой трубы поперек прохода – к уже наваленным там ящикам, бочкам, чемоданам и старой мебели, мистер Паппи удостоверился, что путь перекрыт, и сверился с планом коллекторов. В некоторых местах на чертеже стояли красные крестики, сделанные рукой Хозяина. Крестиков таких было семь, а это значило, что еще шесть ответвлений от основного тоннеля ждали, когда их перекроют.

Сунув план в карман пальто, мистер Паппи направился к следующему «крестику» – у него было очень много работы. С помощью других подчиненных Хозяина дело было бы сделано куда быстрее, но из-за интриг своего создателя мистер Паппи был сейчас единственной куклой в канализации под городом.

Времени оставалось мало, и от того, успеет ли он, сейчас зависел успех всего предприятия. До пьесы Хозяина оставалось всего несколько часов.

***

Бабочка шевельнула крылышками, а затем снова замерла.

Мистер Блохх разглядывал ее, почти не моргая. Крошечное существо, запертое под стеклянным футляром на каминной полке. Ее тельце, крылышки, даже усики казались сделанными из тончайшей папиретной бумаги. Бумажная бабочка из Джин-Панга… Само изящество в прозрачной тюрьме.

Кто-то назвал бы это существо прекрасным, но для мистера Блохха оно было… бессмысленным. Он не отличал красоту от обыденности или уродства – просто не видел разницы. Лица окружающих были для него лишь альбомами примет и черт, предметы кругом – лишь тем, у чего есть формы и свойства. Он не понимал искусство, хоть и отмечал грубую мазню кисти, фальшивые ноты или натужное переигрывание на сцене. Красота и уродство, как он считал, – это слишком ненадежное описание чего-либо, за которым на деле ничего не стоит, кроме восприятия кого-то чрезмерно впечатлительного в некий момент времени. И это восприятие неизменно ошибочно. Оно непостоянно, переменчиво, как ветер или дружелюбие кота, его создают, находят и теряют, и оно меняется от множества факторов – настроения, эмоций, чувств, вкусов, общественного мнения и того, что мистер Блохх особо терпеть не мог, – моды.