Владимир Торин – Молчание Сабрины 2 (страница 45)
– Вон, – добавил Заплата.
И они поспешно удалились. Один при этом что-то бормотал на ходу о том, что все всегда складывается для него наихудшим образом, а другой, едва не плача, принялся жаловаться о судьбе утерянного фургончика.
– А можно мы тоже пойдем вон? – спросил Бенджи.
– Спать хочется… – пояснил Бонти.
Оба брата постоянно зевали, словно на них напала зевальная фея, и делали они это широко, с душой и весьма заразно.
– Вы же только проснулись!
– Мы не проснулись. Мы просто открыли глаза, сидим и говорим. Но мы еще спи-и-им!
– А работать кто будет? Кто будет готовить декорации?
– Мы-ы, но только через па-а-ару часиков.
– Уа-а-аэ, – зевнул Брекенбок, заразившись от своих музыкантов.
Он понимал, что если они и дальше будут тут сидеть и зевать, то и его снова вгонят в сон, а это ему сейчас было совершенно не нужно. К тому же, как работники, они сейчас совершенно ни на что не годились: еще отпилят спросонок друг другу оставшиеся пальцы или молотками их отобьют.
– Ладно, – смилостивился Брекенбок. – Тоже пошли вон. Два часа. Не больше. В пять чтобы были на сцене. Будете работать весь вечер и всю ночь, в свете фонарей и искусанные ночными бабочками.
– Вы сама любезность, сэ-э-эр! – зевнул один.
– Благодарим, сэ-э-р! – зевнул другой.
Бульдог Джим тоже поднялся на ноги.
– Только не говори, что и ты идешь спать! – воскликнул Брекенбок.
– Не говорю.
– Да что же это такое! – Хозяин балагана гневно сжал кулаки. – И почему меня окружают одни сони и лентяи!
– Не горячитесь, сэр, – ответил старый механик. – Вы же знаете, что после обеда наилучшее время прикорнуть на пару часиков.
– Обеда не было!
– Но время послеобеденное…
– Убирайся с глаз моих!
Дважды повторять Бульдогу Джиму было не нужно. Он торопливо покинул кухонный навес, ковыляя лунатической походкой в свой фургончик следом за Бенджи и Бонти.
Брекенбок хмуро глядел им вслед.
В этом тумане его актеры и вовсе казались не более чем овеществленными снами. Отдалялись, и с каждым шагом у них исчезала какая-то часть тела. В какой-то миг уже можно было решить, что они – или точнее их верхние половины – и вовсе парят над землей. Брекенбок вдруг поймал себя на мысли, что за краем видимого пространства – этой жалкой пары дюжин ярдов, больше ничего нет, и мир полностью исчез. Растворились дома, деревья, люди, брусчатка и собаки. Никого не осталось – лишь туман и…
Хозяин балагана достал из кармана фрака портсигар и открыл его – внутри рядком лежали четыре бордовые папиретки, по кайме каждой было написано:
Шут испуганно захлопнул портсигар, после чего предельно осторожно снова его открыл. Внутри лежали самые обычные папиретки.
Выбрав, как ему казалось, самую толстую, он начал искать спички.
При этом Брекенбок сопел и морщился. Хозяин балагана испытывал странное недомогание. Помимо сухости во рту и затекшей шеи, его посетило невероятно тревожное ощущение, которое напоминало навязчивого типа, уверяющего, будто он – твой старый знакомый. Мысли путались.
Спички обнаружились в жилетном кармашке.
– Фьюирк, – прошипела спичка, чиркая головкой по серному боку коробка.
– Сама такая, – ответил ей Брекенбок и подкурил папиретку. Тут же над столом зависло облако красно-желтого дыма.
Что-то коснулось ноги под столом. Брекенбок испуганно глянул вниз: вдруг там живая кошачья шкура… или еще что похуже. Может, там какое-то жуткое существо, состоящее только из щупалец и глаз! Может, там пес-младенец, окровавленный и безносый! А может…
– А может, я сам все еще сплю? – прошептал себе под нос Брекенбок, ничего не увидев, и ущипнул себя за запястье. – Ай! Больно-то как!
Он огляделся. Все – по-прежнему. Туман. Вдали темнеют очертания сцены и стульев. Казалось, кто-то откусил изрядный кусок от фургончика музыкантов.
– Ну и? – спросил себя хозяин балагана. – И как узнать, ущипнул я себя во сне, или наяву? Должно зудеть так сильно? Или мне только кажется, что зудит?
– Могу вас поварешкой огреть, – любезно предложила мадам Бджи.
О, кухарка была по-прежнему на месте… Она пока что не растворилась. Да и вела себя вполне обычно: бродила в своем клетчатом переднике от стола к печи и обратно, не скупясь на ехидные соленые замечания и приперченные высказывания, и при этом не замечая, что мира кругом, может, уже и нет вовсе.
– Спасибо, не стоит, – хмуро ответил шут. – В моем сне вы бы так же сказали, мадам Бджи. – Он выдохнул облако дыма и заговорил сам с собой: – Что вообще происходит? Нужно понять, что творится, упорядочить мысли в голове… Так. Мы – в тупике Гро, Фли. Сейчас осень. Мы ставим пьесу «Замечательная и Невероятная Жертва Убийства». Сегодня был полицейский рейд…
– Вчера был рейд, – уточнила кухарка.
– Вчера был рейд, – повторил Брекенбок. – А Пустое Место сказал: «Я беру расчет, сэр. Слишком долго я был Пустым Местом. Это последняя пьеса…» А я ему что ответил? «Сделай еще кое-что, Пустое Место…» Теперь Пустое Место мертв. Вероятно. А Манера Улыбаться улыбается… Кстати, где Манера Улыбаться?
– Он плохо себя чувствует, – напомнила кухарка. – Заперся у себя в фургоне. Вы ведь уже спрашивали у Заплаты с Пронырой.
– Да, – нахмурился Брекенбок, припоминая. – Мигрень, кошачья лень, тяжелый день… Вчера был рейд. Значит, сегодня придет Мэйхью наниматься в «Балаганчик».
– Мэйхью? – непонимающе уставилась на него кухарка.
– В смысле, Несбит. Тип по имени Тибсен Несбит.
– Он тоже приходил вчера. Вы его куда-то отправили. И сказали, что у него важное задание.
– Вчера приходил, значит. – Шут кивнул и выдохнул очередное облако дыма, похожее на помятый заваливающийся дирижабль. – Еще вчера приходила кукла – носатый деревянный мальчишка.
– Не было такого.
– Значит, позавчера, – исправился хозяин балагана.
– Нет, сэр, – кухарка покачала головой. – Вы не поняли. Вообще не было такого. Вскоре после рейда пришел Манера Улыбаться и притащил куклу. Но не какого-то носатого мальчишку, а рыжую мисс в зеленом платье. Сабрину. Вы что, не помните?
– Да… Сабрина… – Перед мысленным взором Брекенбока встали вихрь рыжих волос, две зеленые пуговицы на месте глаз и… что-то в ней было еще… дерзкое… непослушное…
– Вы дали ей главную роль.
– Главную роль? – потрясенно прошептал Брекенбок. – Я? Я что, был пьян? Или не в своем уме?
– И то, и другое. Как всегда.
– Не как всегда.
– Нет?
Хозяин балагана нахмурился и почесал голову в колпаке.
– Сейчас я трезв и в своем уме. Вот почему все так странно перемешалось. Это совершенно ненормальное для меня состояние… А у меня закончилось вино! Проклятье! Этот ваш отрезвляющий супчик, мадам Бджи… Вот надо было вам вдруг брать и пробовать новый – в смысле, старый новый – рецепт вашей бабки!
– А что я еще могла сварить из глота? – искренне поинтересовалась кухарка, как будто действительно предполагала, что Брекенбок тут же предоставит ей на выбор варианты кулинарных шедевров из помойного глота. – Мясной рулет делать слишком долго, вы бы первый, сэр, начали меня подгонять и жаловаться, мол, что, пока завтрак готовится, все уже отощали, как… как…
– Гремлины – в рыбной лавке, – задумчиво подсказал Брекенбок.
– Вот-вот! – горячо согласилась кухарка. – Я ничего не поняла, но… вот-вот!
– Гремлины едят гвозди, спички, мыло и прочее… – отстраненно пояснил хозяин балагана.
– Какие умнички! – Кухарка хихикнула. – Но отдельно выготавливать для них я бы не стала. Хорошо, что в труппе нет этих ваших гремлинов и… О чем вы думаете, сэр? Зря вы так хмуритесь… морщины углубляются, и от них трескается голова. Вы и так похожи на старое дерево, сэр. Вы ведь не хотите, чтобы ваша голова еще сильнее потрескалась?
Впрочем, сейчас Брекенбок даже не обратил внимания на колкость.
– Сэр, вам плохо? – с тревогой в голосе спросила кухарка.