Владимир Торин – Мистер Вечный Канун. Уэлихолн (страница 17)
— Как работа? — спросила тем временем тетушка Мегана.
— Приходится часто менять подметки.
— Почему редко писал? Времени для семьи не нашлось?
— Тетушка! — осуждающе воскликнула Кристина.
Мегана тут же исправилась:
— Должно быть, много событий в Лондоне случается. Нужно все осветить. Потом расскажешь.
— Как будто нам не наплевать, — приставив ладонь к губам, словно секретничая, прошептала ему тетушка Рэммора и снова подмигнула.
— Тетушка! — вновь воскликнула Кристина.
— Да нет, — согласился Виктор. — Все верно. Крис, а где отец? Я с ним еще не виделся после приезда.
— Что? А?.. — рассеянно проговорила Кристина с таким видом, будто вообще забыла о том, что у нее есть какой-то там отец.
— А, он только-только вышел, — быстро вставила тетушка Рэммора. — Ты с ним чуть-чуть разминулся!
— Ясно. А дядюшка Джозеф? Хотел бы с ним поздороваться.
— В библиотеке, — проворчала тетушка Мегана. — Он оттуда уже два дня не вылезает.
— От тебя же и прячется, — все так же «миленько» проворковала тетушка Рэммора, обернувшись к сестре.
— Если вы не против, я пойду пообщаюсь с дядюшкой, — сказал Виктор и попытался вымученно пошутить: — И попросите нашего ключника не запирать за мной дверь, если вас не затруднит.
— О чем ты говоришь, дорогой? — удивилась тетушка Рэммора. Кажется, даже искренне. Она явно не понимала, о чем речь.
— Ну, ключника! Старик ваш, — пояснил Виктор. — Мистер Биггль, кажется. Он открыл мне дверь и сказал, что работает здесь.
— Еще не хватало кому-то платить за открывание дверей! — негодующе воскликнула тетушка Мегана. — Это тебе не Лондон, парень! Здесь нет швейцаров!
— Но он был! — упорствовал Виктор. — Неприятный мистер Биггль с чертополохом на окне.
— Да, Вик, — сказала Кристина, пристально на него глядя. — Это странно. Здесь нет никаких Бигглей.
— Но…
— Мы бы знали…
— Хорошо, — сконфуженно проговорил Виктор.
Пообещав себе после во всем разобраться, он развернулся и направился в библиотеку.
Тетушки и сестра остались в гостиной. Ссора явно сошла на нет, и заботливая Кристина не замедлила это исправить:
— Так что там с метлой за три сотни?
Рэммора с Меганой сразу же продолжили склоку, словно вернулись на прежнюю радиоволну.
— Нет, ну чертовка! Как только в твою усохшую головешку пришла мысль отдать мою дорогущую лондонскую метлу какой-то бродяжке!
— Можешь ее найти и потребовать обратно свою «дорогущую лондонскую метлу». Скажешь, тебе летать не на чем.
— Ну ты у меня попляшешь… — сквозь зубы процедила тетушка Мегана. — Клянусь тебе, попляшешь…
Это было последнее, что Виктор услышал перед тем, как покинуть гостиную.
Толкнув низкую дверь в глубине коридорчика, Виктор будто перевернул очередную страничку ветхого фотоальбома своей прошлой жизни.
Библиотека Крик-Холла была местом особенным. Она занимала собой три этажа, соединенные узкой деревянной лестницей. Книжные полки располагались и на площадках этой лестницы, и на этажах — несмотря на это, все имевшиеся здесь книги не могли на них уместиться, и на полу вдоль стен громоздились высоченные стопки. У двух больших, выходивших в сад окон стояла парочка глубоких кожаных кресел — в одном из них Виктор провел большую часть своего детства.
Быть Кэндлом было ой как непросто. Во многом по вине эксцентричных тетушек, мрачного дома на холме Ковентли и так называемого богатства, когда свечная фабрика еще работала. Дети в школе постоянно задирали и били Виктора, учителя относились к нему с нескрываемым презрением. Бледный и костлявый, замкнутый и нелюдимый, постоянно шепчущий что-то себе под нос, то и дело вздрагивающий и имеющий привычку внезапно и резко оборачиваться — все говорили, что с ним что-то не так. Не удивительно, что у него не было ни одного друга. Даже Сирил и Мими, дорогие кузены, не желали с ним водиться, потому что он, мол, «чокнутый и странный», ведь «только чокнутые читают книжки кверху ногами!».
Оглядываясь назад, Виктор признавал, что действительно был довольно странным ребенком. То, что в его новой, лондонской, жизни считалось забавным чудачеством, тогда, в жизни уэлихолнской, вызывало лишь всеобщее раздражение.
Он помнил, как впервые читал перевернутую книжку. Мама на него злилась за что-то (она всегда на него за что-то злилась) и демонстративно его игнорировала. Виктор наивно думал, что, быть может, она обратит на него внимание и хотя бы проворчит, что так держать книгу неправильно, но ничего не происходило. Он читал главу за главой, а она ему и слова не сказала: если мама хочет тебя не замечать — тебя для нее не существует, пока она не передумает.
Убедившись, что мамино внимание ему не привлечь, Виктор перевернул книгу и попробовал прочитать ее как обычно, но отчего-то не вышло: буквы сливались, ему не удавалось разобрать ни слова. Поглядев на маму, он заметил промелькнувшее в ее глазах коварство, а еще — мрачное удовлетворение. Ему показалось, что это она помешала ему вернуться к нормальному чтению, что это был какой-то ее урок. А затем отверг эту нелепую мысль: как бы она смогла подобное сделать?
Таким образом Виктор обрел то, что сделало его еще более странным и «чокнутым» — еще более одиноким. И тем не менее появившаяся в нем странность нисколько не оттолкнула его от чтения — напротив, Виктор стал читать еще больше. Книги стали его настоящими друзьями.
Виктор не понимал людей. Но книги ему все о них рассказали. Именно из них он узнал о таких вещах, как малодушие, слабохарактерность, безволие и трусость.
Супруг тетушки Меганы (он же старший брат отца Виктора) являлся обладателем всех вышеперечисленных качеств. Кто-то мог бы спросить: «Что такое дядюшка Джозеф?» Да, все верно — отнюдь не «кто такой», а именно «что такое», поскольку дядюшка Джозеф был той еще штучкой.
Что бы ни говорила о нем тетушка Рэммора, он замечательно наловчился выживать. Джозеф Кэндл никогда не ссорился с супругой — ссориться ему не было позволено. Он не прекословил жене, позволял выбирать за себя одежду, диеты, реплики за столом, политические взгляды и мировоззрение в целом, как, например: «Не знаю, как вы, но мы с Джозефом против чужестранцев на наших улицах. Все из-за их трудновыговариваемых имен. Если в твоем имени больше четырех слогов, выметайся из страны! Верно, Джозеф?»
При этом, оставаясь в недосягаемости для супруги и ее гнева, дядюшка Джозеф тут же начинал лениться, натягивал любимый лоскутный халат, громко заявлял о том, что ему нравятся люди с длинными именами и фамилиями и — что вообще было с его стороны проявлением настоящего бунтарства! — распевал ирландские песенки о тяготах бедняги-мужа, взявшего себе в жены тираншу. Нечто вроде:
Вот такой вот дядюшка. Склонный к мелочному вредительству и недюжинному мелодраматизму. Обладающий странным чувством юмора и бесконечным запасом жалоб.
Прежде Джозеф Кэндл не испытывал особой страсти к книгам, предпочитая им газеты, поэтому было странно, что он, если верить Мегане, уже пару дней пропадает в библиотеке — что ему тут делать?
Виктор почувствовал какое-то шевеление на балкончике второго этажа библиотеки и, задрав голову, увидел, как пухлый человек в лоскутном халате переставляет стопки книг, заглядывает под них, переворачивает одну книжку за другой, словно что-то ищет.
Неожиданно — как будто его спугнул взгляд Виктора — он отпрянул и резво скрылся на лестнице.
Вскоре обладатель лоскутного халата появился вновь — на полпролета ниже. Он торопливо переместился к стоявшему на лестничной площадке письменному столу и принялся поочередно выдвигать ящики. Что бы Джозеф Кэндл ни искал, этого нигде не было…
Дядюшка суетился как никогда в жизни и носился по всей библиотеке с резвостью мальчишки: топал вверх и вниз по лестнице, забегал на балкончик, нырял в ниши за книжными полками и разве что не прокатывался с лихим «хе-хей!» на приставных лесенках по рельсу.
И вот наконец поиск его увенчался успехом. Оказалось, что нужны ему были… ножницы. Большие портняжные ножницы. С ними наперевес он бросился к Виктору.
Племянник пораженно замер. Да, такой встречи он точно не ожидал.
Когда столкновение было уже неизбежно, Виктор вдруг понял, что дядюшка спешит вовсе не к нему. Тот несся к завернутой в коричневую бумагу и перетянутой бечевкой большой прямоугольной картине, которая стояла на полу у стены библиотеки. Ножницы ему нужны были, судя по всему, чтобы перерезать хвосты бечевки.
— А ну с дороги, парень! — грубо пробурчало лоскутное существо и оттолкнуло Виктора локтем в сторону.
Виктор глянул на Джозефа Кэндла с досадой. Неужели даже дядюшка, который всегда был отъявленным добряком и вроде бы даже по-своему любил племянника, не рад его приезду? Да вообще остался ли под этой крышей хоть кто-то, кому не наплевать на то, что он вернулся?!
— Оказывается, что-то все же меняется, — оскорбленно заметил Виктор, и дядюшка Джозеф встал как вкопанный. Обернулся.
Он был именно таким, каким Виктор его запомнил. Из-под теплой шапки выглядывали вьющиеся седины, на лице застыло извечное слащавое уныние, нос покраснел. Дядюшка был простужен десять месяцев из двенадцати и при этом круглый год лечил простуду крепким вишневым шерри, выдавая его за сироп от кашля.