Владимир Торин – Лемони, или Тайны старой аптеки (страница 8)
– Пресс-папье? – удивился Джеймс.
– Это такая кабинетная штуковина, которую используют для придавливания бумаг.
– Я знаю, что такое пресс-папье, но почему его не стоит упоминать?
Лемюэль пожал плечами.
– Если вы не хотите, чтобы ваши руки и лицо были исцарапаны, вам не стоит упоминать перечисленные мной предметы.
Они подошли к третьей двери справа, и Лемюэль, достав из кармана ключ, отпер замок. Зайдя в комнату, он поставил лампу на комод и со вздохом сказал:
– Вы будете жить здесь. Эта комната принадлежала моему отцу, Лазарусу. Она пустует много лет. Хелен убирается здесь, как и в остальных комнатах, так что ни пыли, ни пауков, ни клопов у нас не водится. Видите зеленый порошок на полу? Это гремлинский яд – человеку отравиться им будет сложно, но если вы хотите избежать чесотки…
Джеймс покивал. Он сразу же понял, почему здесь все усыпано ядом от гремлинов: в комнате повсюду стояли, лежали и висели на стенах различные механизмы – настоящая вкуснотища для этих мелких прожорливых вредителей.
Комната не выглядела уютной, хотя чего еще ожидать от места, в котором давно не живут. Зеленая обойная ткань с узором из ночных мотыльков тут и там отходила от стены, ковер казался настолько ветхим, что на него было страшно наступать – того и гляди распадется прахом, а кровать у окна…
Джеймс проглотил вставший в горле ком. У этой кровати были вовсе не ножки, а самые настоящие ноги – механические и похожие на паучьи. Прилечь или хотя бы присесть на нее желания не возникало, хотя с единственным стулом здесь все обстояло еще хуже: у него тоже были «паучьи» ноги, но, помимо этого, из разорванной обивки на сиденье торчали выбившиеся пружины.
Осматривая комнату, Джеймс вдруг отметил, что в ней кто-то есть. В углу, у большого гардероба, стояла высокая человеческая фигура, накрытая драным полотнищем. Фигура не шевелилась – в дырах проглядывали механические руки и фрагменты латунной головы. Погашенная лампа-глаз, словно из-за ширмы, подсматривала за новым соседом по комнате.
– Не беспокойтесь, – сказал Лемюэль, проследив за его взглядом, – этот механоид не работает. Отец так и не доделал его.
– Дядюшка рассказывал мне о Лазарусе Лемони. Ваш отец был изобретателем?
Лемюэль кивнул. На его лице появились следы застарелой печали.
– Отец был помешан на механизмах. Он считал, что автоматон справится с работой лучше, чем живой аптекарь.
– Я слышал, что он… – неловко потупившись, произнес Джеймс, – и сам был… Ну, вы понимаете… Он заменил почти все части своего тела механическими и…
– Я ведь сказал, что он был помешан на механизмах, – резко ответил Лемюэль. Было видно, что разговор об отце не доставляет ему удовольствия. – Лазарус Лемони хотел превратить аптеку в лавку по продаже механических протезов и говорил, что от них намного больше пользы, чем от человеческих конечностей.
Он кивнул на стоявшие у стены ящики, из которых торчали латунные руки и ноги.
– Я не слышал о кончине вашего отца, – сказал Джеймс. – Дядюшка Людвиг ничего об этом не говорил.
Лемюэль не ответил. Отвернувшись, он понуро произнес:
– Осторожнее с кроватью. У изголовья есть рычаг – его не трогайте, хотя… Механизмы давно не смазывали, думаю, они все заржавели. Мы начнем ваше обучение утром. Уборная (она же Старая ванная комната – так мы ее зовем) – первая дверь слева. Ужин будет в восемь. А пока располагайтесь.
Лемюэль направился к двери. Остановившись на пороге, он обернулся и сказал:
– Надеюсь, все обойдется.
Джеймс нахмурился – ему совсем не понравилось, как это прозвучало.
– Обойдется? Вы о чем, Лемюэль?
– О моей предстоящей беседе с мадам Клопп, само собой.
Он кивнул и вышел за дверь.
Задумчиво глянув на механоида, Джеймс прошептал:
– Что-то мне кажется, Лемюэль говорил вовсе не о беседе с мадам Клопп. Как считаешь?
Автоматон, разумеется, промолчал…
…Часы на столе едва слышно тикали. Судя по всему, этот прибор на витых ножках, с лакированным корпусом, резными стрелками и двумя двигающимися навстречу друг другу маятниками был в комнате единственным механизмом, который работал.
За окном уже почти стемнело.
Джеймс сидел на краю кровати и придирчиво разглядывал свои уши в маленькое круглое зеркальце. Он распрямил и поднял верхний край правого уха, но оно тут же провисло.
Вздохнув, он спрятал зеркальце в карман и снова окинул взглядом комнату, которую ему выделили.
Тусклый свет керосиновой лампы вырывал из полутьмы очертания механизмов в ящиках и на полках шкафов, а еще он создавал причудливую иллюзию: огонек на фитиле чуть подрагивал и казалось, что ночные мотыльки на стенах шевелятся.
Когда мимо аптеки пролязгал очередной трамвай, зазвенели стекла, задрожали ящики с механизмами и со стола на пол упала книга.
Джеймс поднялся и, подобрав ветхий томик в темно-красной обложке с едва читаемым названием
Джеймс поморщился от одного вида этих устройств – настолько отталкивающе они выглядели. Иллюстрации в справочнике механической хирургии вызвали у него неприятные мысли о жутком Некромеханике – персонаже нескольких выпусков «Ужасов-за-пенни», который оживлял мертвецов, снабжая тела покойников пружинами и шестеренками, превращая их тем самым в чудовищные некроконструкты. И хоть сам Некромеханик – да и его кошмарные творения – был всего лишь габенской городской легендой, обретшей плоть с легкой руки авторов «Ужасов», Джеймс считал, что подобные истории так просто не появляются. Поэтому поспешно захлопнул книгу и вернул ее на место.
«Ужасы-за-пенни»… Джеймс их любил и всегда с нетерпением ждал выхода нового выпуска. Он вдруг подумал, что и эта комната, и аптека в целом весьма напоминают какое-нибудь жуткое место из этих рассказов. Темный зал внизу, скрипучая лестница, коридор с портретами старых аптекарей, комната с ржавыми механизмами и натуралистичным хирургическим справочником. В «Горькой Пилюле Лемони» даже был череп! Не стоило забывать и о хозяине аптеки, который походит на самого настоящего призрака…
– Призраки ведь не умеют зажигать лампы и открывать двери ключом, так? – задумчиво проговорил Джеймс. – Или умеют? Нужно будет прикоснуться к Лемюэлю. Если палец пройдет сквозь него…
Джеймс нахмурился и оборвал себя.
– Что за глупости? Конечно же, он не призрак. Кажется, я слишком много читаю эти истории…
И все же с тем, что старая аптека на улице Слив вызывает чрезмерную оживленность мурашек на коже, спорить было глупо.
Помимо мурашек, еще и живот решил вдруг напомнить о себе: недовольно и весьма назойливо забурчал.
– Когда там ужин? – буркнул, аккомпанируя животу, Джеймс и глянул на часы. – Еще целый час! Нужно подкрепиться чем-то до того. У меня ведь был с собой…
Переведя взгляд на чемодан, который лежал на кровати, Джеймс хлопнул себя по лбу: он ведь совсем забыл о том, что собирался сделать сразу же, как только останется один в комнате!
– Я знаю, что тебе надоело там сидеть. Сейчас, сейчас…
Джеймс отщелкнул замки чемодана и аккуратно поднял крышку.
– Ну здравствуй, Пуговка.
Помимо его дорожных вещей, внутри лежало чучело собачонки с встопорщенной коричневой шерстью, торчащим хвостиком и двумя пуговицами на месте глаз.
– Этот сердитый констебль тебя учуял, Пуговка, – сказал Джеймс, нежно погладив чучело по холке. – Я знаю, знаю… Тебе очень хотелось вцепиться ему в нос. Мне и самому хотелось… Хорошо, что ты не подавала голос, а то он точно придумал бы какой-нибудь запрет на собак в чемоданах.
Джеймс вытащил Пуговку и поставил ее на пол. Чучело тут же завалилось набок, и он поспешно установил его прямо.
– Бедненькая, залежалась совсем. Можешь размять лапки – побегай по комнате, только не лай, а то Лемюэль или старуха услышат. Тогда они точно нас вышвырнут.
Чучело, само собой, даже не пошевелилось.
– Не смотри на меня так! Мне тоже не нравится это место, но ты же знаешь, что я должен все выяснить…
Со стороны Джеймс мог показаться сумасшедшим – кто в здравом уме станет говорить с чучелом? И все же для него это была по-прежнему его милая Пуговка.
Пуговка умерла около месяца назад. Это произошло из-за Толстяка. Толстяком, сугубо про себя, Джеймс называл своего начальника. Это был очень злобный и по-своему страшный человек. Он не давал спуску подчиненным, регулярно наказывал их за малейшую провинность и порой даже запирал в «Чулане-для-бездельников».
В тот раз Толстяк не выпускал Джеймса из чулана целую неделю, и Пуговка так и не дождалась хозяина – она умерла от голода. Вернувшись домой и обнаружив ее остывший трупик у порога, Джеймс почувствовал ни с чем не сравнимое горе и отчаяние, ведь эта собачка была единственным его близким существом. Как он мог просто закопать Пуговку на пустыре за домом?! Вместо этого он отнес ее к городскому таксидермисту, ну а тот сделал из нее превосходное чучело – совсем не отличить от живой собаки, разве что эти пуговичные глаза… Для Джеймса Пуговка будто вовсе и не умирала и осталась его единственным другом и собеседником.
– Что ж, мы попали внутрь, Пуговка, – продолжил Джеймс. – Лемюэль разрешил нам остаться. Теперь главное – не вызвать подозрений. Он не такой уж и наивный, каким пытается казаться. Что? Как это ты не понимаешь, о чем речь? Думаешь, Лемюэль мог забыть, где именно находится аптека в Раббероте? Конечно, он проверял меня. И все же… – Джеймс закусил губу. – Попасть внутрь оказалось легче, чем я думал.